Публикация от 15 апреля 2026

Есть у нас в Заречье две женщины. Полина и Зинаида. Дома их стоят рядышком, только забор разделяет. И вот сколько я тут фельдшером работала - почти, сорок лет, - столько они между собой и воевали. Это не просто соседство, милые мои. Это война длиною в жизнь. У кого петух голосистее, у кого картошка крупнее, чья корова жирнее молоко дает. Выйдут, бывало, поутру во дворы: - Что, Зинка, опять твои куры мои семена выклевали? Смотри, в суп пущу! - Ой, Полинка, да твои семена только курам на смех и годятся! Взойдет там у тебя одна лебеда! Всё село над ними потешалось. Они даже на почту за пенсией старались в разные дни ходить, чтоб в очереди не столкнуться. Мужей своих они давно схоронили, обе бабы крепкие, жилистые, характеры - кремень. А гордость у обеих! Полина так вообще ни у кого никогда помощи не просила. У нее дочь есть, Вера. Ох, Верочка… Выросла, выучилась, хваткая стала. Начальница большая где-то там, где асфальт и высотки. Приезжала она к матери редко, но метко: на большой черной машине, с полными багажниками дорогих продуктов. Вера мать любила, врать не буду. Только любовь у нее была… начальственная. Как приказ. Сделает ремонт, наймет людей траву скосить, сунет конверт с деньгами и умчится. А Полина потом эти деньги в сундук прячет и сидит одна у окна. И вот, случилась как-то зимой беда. Февраль выдался лютый, с гололедицей. Полина пошла к колодцу за водой, поскользнулась на ледяной корке - и хрясь! Тяжелый перелом голени, да со смещением. Увезли нашу Полину в больницу, кости вправили, закатали ногу в тяжеленный гипс. Врачи сказали: лежать строго месяца два. Как выписывать стали, Вера, дочка ее, сразу скомандовала: "Поедем ко мне". А Полина ни в какую! В крик, в слезы: "Вези в мой дом, я хоть лежать буду, да на свою печь смотреть!". Вера скрипнула зубами, но уступила. Думала, всё просто: отпуск возьмет, наймет кого-нибудь из местных баб за деньги, и всё устроится. Привезла мать в деревню. Да не тут-то было! В нашей глуши сиделку на целые сутки днем с огнем не сыщешь - у всех свое хозяйство, скотина. Пришлось Вере самой справляться. Неделю покрутилась, другую... Утки эти выносить с непривычки тяжело, печь топить надо, дрова носить, а тут еще телефон по работе трезвонит не умолкая, начальники ее там потеряли. Измоталась девка вся, синяки под глазами с кулак. А Полина лежит, всё это видит, и от своей беспомощности просто сохнет на глазах. Для деревенской женщины стать обузой - хуже смертного приговора. Гордость ее сломалась. Лицо сделалось серое, глаза потухшие. И вот как-то захожу я в избу, а там чемоданы стоят. Раскрытые. И Вера вещи материнские в них складывает. Пахнет в доме валидолом, нафталином и какой-то жуткой, холодной тоской. Полина лежит на кровати, отвернувшись к стене. Молчит. - Валя, проходите, - говорит мне Вера, а голос дрожит. - Я путевку оформила. - Какую путевку, Верочка? - спрашиваю, а у самой внутри всё похолодело. - В пансионат для пожилых. Очень хороший, частный. Я такие деньги заплатила. Там врачи, питание пятиразовое, палаты светлые. Я не могу здесь сидеть, у меня люди, контракты горят! А сиделку сюда, в эту глушь, ни за какие коврижки не найдешь. Да и не доверю я чужому человеку в деревне мать. Я на Полину смотрю. А она край одеяла в руках сжала так, что суставы побелели. - Поля… - зову тихо. - Ты-то как? Согласна? Она голову повернула. В глазах - сухая, немая мука. Не хотела она камнем на шее у дочери висеть. - Согласна, Семёновна, - шелестит Полина. - Вере работать надо. А я тут… бревно бревном. Чего в избе гнить. Пусть везет. Там, говорят, телевизор в каждой комнате… Говорит про телевизор, а по щеке слеза ползет и в седые волосы прячется. И так мне страшно стало за нее, милые мои. Пансионат, хоть золотой, хоть бриллиантовый, для деревенского человека - это зал ожидания. Корни ей обрубят, и всё, усохнет наша Полина за месяц. Вера суетится, платья складывает, а сама тоже чуть не плачет. Вижу же: не со зла она. Устала, загнана в угол, думает, что деньги всё решат, что так лучше будет. Застегнула он