Корзинка
MAX ·
Когда мне звонят с фразой:
— Доктор, приедьте, пожалуйста, усыпить собаку, — у меня внутри всё равно что-то ёкает.
Не от неожиданности — к словам привыкаешь. А от того, что за ними каждый раз разная история.
Кто-то говорит это холодно, по делу, как «вывезите, пожалуйста, старый шкаф».
Кто-то шепчет, заикаясь.
Кто-то держится бодро, а потом плачет уже в прихожей, пока я шнурки завязываю.
В тот день голос был спокойный, без истерики:
— Собака старая, совсем плохая… Я одна, сил уже нет. Можно вы приедете? На дому?
— Можно, — сказал я. — Расскажите, сколько ей лет и как зовут.
— Шестнадцать, такса. Ася. Она у меня… как дочка.
Словосочетание «шестнадцатилетняя такса» прозвучало как «старушка с палочкой, которая помнит ещё дешевый хлеб и те самые советские котлеты». Я вздохнул и пообещал заехать вечером после приёма.
Дом — типичная хрущёвка. Подъезд, где вечный запах стирки, щей и чьей-то старой шапки. Лифт, который «лучше не трогать, сынок, а то застрянешь».
На площадке меня уже ждут: дверь приоткрыта, в щели — глаз.
Открывает женщина лет семидесяти с чем-то, аккуратная, в чистом халате с ромашками. Таких в поликлиниках обычно зовут по имени-отчеству и слушаются больше, чем главврача.
— Вы Пётр? — уточняет. — Проходите, доктор. А то Аська волнуется.
Квартира — музей советского уюта: ковёр на стене, сервант, хрусталь, телевизор, который разговаривает громче всех в доме. На журнальном столике — стопка романов с загнутыми уголками, очки и блюдце с конфетами «Барбарис».
Ася — на кресле.
Собака-колбаса, но уже не пружинистая, а такая… немного помятая временем. Морда седая, глаза мутноватые, но живые. Лежит, как хозяйка квартиры: удобно, не суетясь. Увидела меня, вздохнула, подняла брови и честно облизнула нос — типа «ладно, проходи, чужой человек, посмотрим, что ты за фрукт».
Я присел рядом, протянул руку.
Ася потянулась, понюхала, ещё раз вздохнула и ткнулась мне в ладонь. Не радостно, а деловито, как взрослая тётка жмёт руку: без визга, но уважительно.
— Это наша старушка, — с какой-то странной гордостью сказала хозяйка. — Ася. Мы с ней уже шестнадцатый год как муж с женой. Я её ругаю, она меня игнорирует.
— Меня зовут Анна Павловна, — добавила она уже официально. — Я вам звонила.
Я в таких ситуациях никогда не начинаю с «ну что, будем усыплять?».
Сначала — знакомство. С собакой и с человеком.
— Расскажите, как вы до жизни такой дошли, — говорю. — С самого начала.
И Анна Павловна рассказывает.
Что Асю ей подарили, когда муж умер. «Чтобы дома кто-то живой ходил».
Что Ася по молодости таскала по квартире тапки и колбасу с тумбочки, воровала котлеты у внучка, грызла провода и сердце соседке (лаем за стенкой).
Что они вместе пережили трёх участковых, два капитальных ремонта и одну внучкину свадьбу.
— Она у меня всегда была характерная, — улыбается Анна Павловна. — Если ей что-то не нравится, она не молчит. Сначала рычит, потом уходит демонстративно спать на ковер. Как я.
Я смотрю на Асю: на рычащую она сейчас не похожа. Но характер у таких такс обычно не испаряется, он просто переезжает в глаза.
— А сейчас что случилось? — спрашиваю. — Вы же не просто так нашли мой номер.
— Старость случилась, — спокойно говорит Анна Павловна. — Лапки плохо ходят уже давно. Я её таскаю, как чемодан на колёсиках, только колёсиков нет. С туалетом… ну вы понимаете. Ночью стонет, днём устаёт. Я её поднимаю, она дрожит. Мне её жалко, доктор. И себя тоже.
Последнюю фразу она добавляет как-то виновато, будто призналась в преступлении.
— Я вот смотрю и думаю, — продолжает, — может, я её ради себя держу? Может, ей давно пора, а я всё «потерпи, Аська, потерпи, я ещё с тобой побуду»? Вот и позвонила вам. Чтобы по-умному, по-человечески.
Я тем временем смотрю на Асю. Она лежит, но не «как вещь», а как уставший человек после длинного дня. Глаза следят за нами: кто что сказал, кто куда пошёл. Когда Анна Павловна встаёт за водой, Ася взглядом провожает её до двери. Когда возвращается — взглядом встречает.
— Скажите, — говорю я, — что она у вас
