Публикация от 2 апреля 2026

л, а лёгкий-лёгкий. Кешке невтерпёж проверить, как жара из мешка выходить будет. А проверить-то никак, в избе душно. И решил он в погреб залезть, в погребе всегда холодно. Залез и мешок развязал. Тот сразу сдулся, зной из него весь вышел, и стало в погребе тепло. То зуб на зуб у Кешки не попадал, а то как на солнышке сидит. Вылез, довольный. Ещё несколько мешков в сенцах нашёл, зноя на улице набрал, завязал крепко-накрепко и на сеновал закинул. Вечером мамка с поля пришла, захотела кваску холодного из погреба. Слазь, говорит, Кешка, в погреб, принеси кувшин с квасом. Ну, Кешка полез, достал кувшин. Мамка пригубила и поперхнулась. Батюшки! Царица небесная! Квас тёплый! Спустилась в погреб, а там жара, молоко скисло. Мамка креститься стала. Сроду, говорит, такого не было. Кешка помалкивает. Ну и правильно. Скажи он, так ремня получит, а разве Кешка виноватый? Совсем не виноватый. Только утром в погребе холодно стало. Вспомнил Кешка про тарелочку, про которую старик говорил. Сорвал в огороде яблоко краснобокое, взял с поставца щербатое блюдце и стал перекатывать яблоко. И сам приговаривает: «Катись, катись яблочко, катись по тарелочке. Покажи города заморские». И вдруг увидел и города, и моря-океаны, и пустыни с верблюдами, которые как наши лошади, только с горбами... Рассказываю, значит, рассказываю. Вижу, что Нюрка аж не дышит. — Егорка, а я бы на блюдечке с яблочком хотела увидеть, где наш папка сейчас. Я бы мамке сказала, чтобы она перестала плакать. Я и онемел. Если бы можно было увидеть! — Жалко, что сейчас не лето и яблочек нет, — сказала Нюрка. — Как думаешь, Егорка, а если я картошкой покатаю по блюдечку, покажет оно что-нибудь? — Ничего не покажет, это же сказка. Дальше слушай. Нюрка замолчала, но я видел, что думает она о чём-то своём, не слышит, что я дальше про Кешку рассказываю. Вдруг она с печи полезла на пол. — Ты куда? — Я сейчас... Подошла сестрёнка к мешку у порога, где мамка картошку держала, взяла со стола тарелку — и на печку обратно. И правда, начала катать картошиной по тарелке и проговаривать: «Катись, катись картошина, катись, катись по блюдечку. Покажи мне папку родного…» Глаза вытаращила, смотрит. Там ничего, конечно. Тарелка и тарелка. Белая, щербатая. И вдруг Нюрка как закричит: — Вижу! Вижу папку! У него голова забинтована, он на койке железной лежит, вокруг дяденек много. — Врёшь! Я отнял тарелку, но ничего не увидел. А Нюрка плачет, сопли по щекам размазывает. — Я видела, я видела папку! Кое-как её успокоил. — Ты же не помнишь батю, малая была, когда он на войну ушёл. — Он карточку прислал, помнишь? Вот он такой, как на карточке. Я не поверил, само собой, но всё-таки полегче на душе стало. Нюрка уснула, а я всё лежал, глаза в потолок. И повадилась она с того дня смотреть и нам рассказывать, что с батей. Как он в госпитале лежит, как память к нему вернулась, а раньше не было памяти. И мамка как будто поверила, уже не сидела за столом, как мёртвая, ожила. Я, может, и забыл бы Нюркины сказки про блюдечко и картошку, но через время от бати письмо пришло. Писал он, что ранен был и долго не помнил ничего, а потом его вылечили. Мы очень радовались и кричали «ура», а мамка смеялась и плакала. Ну что ещё сказать... Батя наш вернулся в сорок пятом, когда фашистов добили. Нюрка ему всё совала тарелку и картошину, и батя говорил, что видит города и моря. Может быть, и правда видел, а может быть, просто не хотел Нюрку огорчать. Автор: Ольга Пустошинская