Публикация от 2 апреля 2026

Мы тогда с мамкой и сестрёнкой Нюркой жили в селе. Батю на фронт призвали ещё в сорок первом, вот мы втроём и остались. Жили от письма до письма. Помню, как мамка ждала почтальона и как боялась, что принесёт он не весточку от отца, а казённый тонюсенький конверт, как тётке Зое. Но, к счастью, хромой дядя Митяй вручал матери пухлые треугольнички. Помню, как молилась она, чтобы вражья пуля миновала раба божия Алексея, чтобы осколок мимо пролетел. Я в бога не верил, но молчал. Если матери так легче, то пусть молится. Однажды (это случилось весной сорок четвёртого) пришёл почтальон и, не поднимая глаз, отдал матери казённый конверт. Мамка взяла его, дошла до крыльца и там упала. Белая вся, вот как печка. Нюрка, ей тогда пять лет было, в рёв ударилась: мама, мама! Завели мы мать в дом. Я конверт схватил, разорвал и прочитал на бумажке, что батя без вести пропал. И немного отлегло от сердца. Без вести — это всё-таки не убитый, может, ещё и живой. Может, в плен попал или от части отстал, потерялся. Ну бывает же. И вот тогда мы с Нюркой считай, что остались одни. То есть мамка-то была, но стала такой не похожей на себя, как будто и не мамка. Всё сидит да молчит, придёт с работы и молчит. Кусок хлеба пожуёт, водой запьёт, а больше и не ест ничего. Я сам и корову выгонял, сам доил, хорошо, что умел. Вечерами Нюрка забиралась ко мне на печь. Пыхтела, вертелась, потом затихала. — Егорка, а батя наш совсем убитый? — спросила как-то она. Я чуть не дал ей подзатыльник и шикнул: — Тише, дура. Никакой не убитый, а без вести пропал. И не болтай на улице что не следует. — Я не болтаю... Егорка, сказку расскажи. Я тогда много сказок Нюрке рассказывал. И те, что в книжках читал, и те, что сам придумывал. Но она больше любила, когда я сам сочинял. Плету, бывало, невесть что, а она и рада. Вот тогда я и придумал сказку про пацана Кешку, даже не одну, а несколько, и всё про Кешку. Рассказываю, а Нюрка слушает с открытым ртом. И каждый день она просила про Кешку. Как он на охоту ходил, как в лесу заблудился и с лешим встретился, как ведьме соли на хвост насыпал... Как-то снова про Кешку стал сочинять. — Деревенские считали Кешку малость придурковатым. Мыслимо ли, парнишке десятый год, а он всё как малой. Уставится на жучка какого-нибудь и до вечера разглядывает. Или лисёнка из леса принесёт, шепчет что-то, а тот потявкивает, вроде как отвечает. Кешка клялся самыми страшными клятвами, что понимает, о чём животные говорят. «Брешешь, Кешка!» — не верили ребята. — «А вот и не брешу». — «Что кошка сейчас говорит?» — подскакивал Гришка. — «Говорит, что ты злой и её обижаешь. А намедни хвост нарочно дверью прищемил. А ей больно, кошке-то». «Всё врёшь... всё врёшь...» — шептал Гришка, а кулаки так и сжимал. Он, Кешка, и впрямь был чудной. Мысли всякие ему в голову лезли. Однажды летом лежал на траве, в небо синее глядел. Вот сейчас жара такая, думает, что девать её некуда. Вот бы собрать её, а зимой развязывать мешок потихоньку, чтобы печку не топить, чтоб в избе всегда тепло было… А вот бы заиметь такую тарелочку с яблочком, как в сказке. Чтобы оно катилось, а он всё-всё мог видеть. И только подумал, как кто-то засмеялся: хе-хе-хе! Кешка поднялся, а рядом старичок стоит с котомкой, на нищего похож. Борода длинная, до пояса, в руках — палка. «Всё-то ты, Кешка, выдумываешь, — сказал он, — а выдумки твои в карман не положишь». Нюрка глаза округлила: — Егорка, а как же дедка узнал, о чём Кешка думает? — Так он не обычный старичок, а волшебный.... Кешка уставился на старичка и говорит: «Не положишь, ну и что ж с того?» А дед ему: «А ты возьми мешок-то и напихай в него жары-зноя, а зимой выпускай помаленьку». Кешка обиделся: «Шуткуешь ты, дед». А тот смеётся: «Может, и шуткую, а проверь-ка. И тарелочку с яблочком возьми. Поверти яблочко по тарелочке, глядишь, чего-нибудь и увидишь». «Да ну, — подумал Кешка, — глупости какие», а за мешком домой сбегал. Раскрыл его, а мешок-то раз — и воздухом горячим заполнился, вот как воздушный шар, на котором летают. Большой ста