Корзинка
MAX ·
ю, её любовью, её собеседником, её церковью. Только там она жила, только там она говорила о своей боли, о своём одиночестве. Каждая лесная дорожка до сих пор помнит шаги и песни бабы Дуни, а толстый дуб в «сотом квартале» хранит в себе все слёзы вдовьей печали. К зиме у Дуни всегда было заготовлено много грибов, варенья из лесных ягод, разных полезных трав для чая и обязательно - калиновая наливка «от сердца».
Время стремительно шло. Вырастила и выучила она детей. Рассыпались её «бриллианты» по свету, редко вспоминая старенькую мать. Менялся облик деревни, у сельчан в домах появлялись телевизоры, стиральные машины, современная мебель. В маленькой избе бабы Дуни ничего не менялось, только ещё больше стало одиночества, а меньше сил и здоровья. Самой главной «мебелью» так и осталась огромная русская печь, которая занимала почти половину дома. Рядом с печью стояла большая металлическая кровать, убранная стеганным лоскутным одеялом. В восточном «куте» избы висела икона, потемневшая по причине частого посещения мух. Было понятно, что висит она там просто для порядка, а совсем не для удовлетворения набожности её хозяйки. Везде на стенах развешаны пучки лекарственных трав: от живота, от простуды, от нервов, от золотухи и ещё бог знает от чего. На печи сушатся грибы, яблоки, сливы, черника, земляника… Дырявый и гнилой дом давно не держал тепло. Северную сторону от неминуемого разрушения спасало только то, что запасливый сосед сделал рядом дровяник, и скирды дров временно укрепили и защитили стену от холодных ветров.
В деревне бабу Дуню не любили и побаивались. Она была сплетница и интриганка. Её природная склонность к анализу, её наблюдательность, её талант психолога давали ей возможность найти способы так искусно рассорить соседей или лучших друзей, что не оставалось никаких сомнений в преднамеренности её действий, и тонком расчёте. Никто не мог объяснить, зачем ей это было нужно. Порой казалось, что всё зло она делала просто от скуки.
В зимние дни надёжным убежищем для старухи была только печка. В снежные зимы избу почти наполовину заметало снегом. До поздней ночи теплый оранжевый свет маленьких окон бросал таинственные блики на белоснежные сугробы, раздуваемые позёмкой. Сырая и холодная избушка скрипела и ухала от мороза всеми четырьмя углами. А баба Дуня, недоступная для холода на огромной печи, закутанная в лоскутное одеяло, увлечённо читала романы, где роковая любовь, предательство, измена, интрига будоражили в её старых жилах кровь, заставляя сопереживать и осуждать, сочувствовать и разочаровываться. Иногда тараканы, высовываясь из щелей, удивлённо шевелили усами, разглядывая слёзы на сморщенных старческих щеках. Зачарованная блеском богатого Лувра, интригами французского двора, золотом украшений, богатством одежд и величием судеб, баба Дуня не замечала, как нисколько её не боясь, в холодном доме крысы правили свой чудовищный пир.
Утром она с усилием разомнёт скрюченные, старые ноги и растопит печь, остывшую за ночь. С трудом откроет засыпанную снегом дверь, и ноги в залатанных валенках с помощью клюки медленно протопчут по снежной целине тропинку к колодцу. С каждым денём полведра воды становились всё тяжелее.
Зимними вечерами баба Дуня иногда приходила к нам в гости, чтобы посмотреть телевизор и просто поговорить. Она приносила с собой лесные лакомства. До сих пор остался в памяти горьковатый вкус её солёных грибов варушек с луком и сметаной. Старая женщина как-то особенно произносила слово «варушки»: буква «ш» так вкусно шипела и просачивалась между остатками зубов, что вызывала обильное слюноотделение.
Для праздничных визитов баба Дуня обязательно шила новый наряд из разного старья. И, конечно же, это была пышная юбка с оборками и новый беленький фартук с большими карманами, в которые она сыпала для нас, детей, сушёную землянику. В особо торжественных случаях на шею баба Дуня цепляла бархотку с голубой стеклянной слезкой. Один бог знает, откуда взялось у неё это странное украшение. В таком наряде она походила то ли на старую
