Корзинка
MAX ·
Изба бабы Дуни стояла в конце деревни, на развилке двух заброшенных дорог. Время превратило дороги в глубокие рвы, и поэтому казалось, что жилище бабы Дуни находится на высоком острове. Этот маленький, аккуратно выбеленный дом всегда возбуждал у прохожих любопытство. Может, потому, что он таил в себе страшную историю своих прошлых хозяев, а может, потому, что его ветхость никак не вязалась с красивым и ухоженным палисадником перед двумя низкими окнами. Ярко-жёлтые дикие георгины, сиреневые пахучие флоксы и нежно-розовые шапки пионов ещё больше подчёркивали убогость этого строения.
Летними вечерами на скамеечке рядом с домом неизменно сидела седая, сгорбленная старуха, пугая своим видом деревенскую детвору. Её изуродованные полиартритом пальцы крепко вцепились в сучковатую деревянную клюку, а неподвижный взгляд выцветших глаз проходил, не задерживаясь, через все предметы. Лучи вечернего заката делали волосы старухи рыжими, но никак не могли затушевать землисто-серый цвет её лица. Она внешне в точности соответствовала сказочному образу бабы-Яги. Суматошное облачко мошкары повисло прямо перед её глазами и совсем не отвлекало бабу Дуню от мысленного путешествия по своей молодости.
Душой и заводилой всех деревенских вечеринок была красавица Дуня. Она не походила на своих подруг ни внешностью, ни характером. Длинная коса своей тяжестью оттягивала голову назад, придавая девушке неприступный, гордый вид, который ещё больше отпугивал кавалеров, чем ее задиристый, несносный характер. Наверное, что-то было у неё в крови от цыган: такая же страсть к пышным юбкам, ярким нарядам, всевозможным оборочкам на блузках и гаданию на картах. Такая же решимость, независимость, такая же любовь к свободе. В деревне её не любили, как не любят в стае белую ворону. Судачили о ней наперебой, осуждали за нескромность, за сварливый характер. Вечеринки в селе начинались после жатвы. Танцы организовывали на току, где ещё совсем недавно лежали снопы. Однажды Дунина коса в пляске зацепилась за пуговицу вышитой косоворотки кудрявого гармониста, связав их жизни в короткую и яркую судьбу. Окутанный чарами молодой девушки, ароматом полыни и чабреца, провёл гармонист ту ночь на берегу реки, утомлённо уснув на цыганской юбке красавицы Дуни.
Война разрушила её счастье, отняла мужа, сожгла дом, рубленный из толстых сосновых бревен. Почему-то вся деревня стала звать овдовевшую женщину Дунькой. Тогда и переселилась она с четырьмя маленькими детьми в эту, уже в те времена, ветхую избушку, которая унылым видом и страшной своей историей отпугивала других претендентов. Бывшая хозяйка этого дома убила здесь своего мужа, пьяницу. Разрубила труп на куски и сожгла в печи. Зловонный дым, выползший ночью из трубы, разоблачил преступление.
Дунька стала новой хозяйкой дома. Презрев все условности, она варила в этой печи вкусную стряпню, пекла торт «Наполеон» в никому не известном исполнении, начинкой к которому было ежевичное варенье. Деревенские женщины не любили её за склочный характер, за вспыльчивый нрав, за жизненную энергию, исходившую от ее личности. Но именно это и притягивало к ней чужих мужиков, которые охотно помогали весёлой вдове за чарку самогона запахать огород, поколоть дрова или поправить покосившийся дом. Самогон Дунька варила непревзойдённый, но самодельное пиво было её «фирменным» напитком. Никто не знал его рецепта. Густое и тёмное, оно хмелило не хуже крепкой водки. Зато самогон, настоянный на травах и корешках, покупали и как лекарство. Хозяйство Дунька не держала и ни одного дня не работала в колхозе. Работящие деревенские женщины этого ей простить не могли, и часто, в разгорячённой бабьей ссоре с упрёком кричали: «Лентяйка! Нищая, нищей и умрёшь!» Тогда Дунька выставляла вперёд себя четырёх маленьких детей в аккуратно залатанных и чистых одёжках и кричала в ответ: «Дуры Вы! Вот мои бриллианты! А лес нас прокормит и оденет!»
В лес Дунька ходила, как на работу с раннего утра и до вечера, с весны и до поздней осени. Лес был её вторым домом, её работой, её жизнь
