Корзинка
MAX ·
лина Петровна, — произнесла она, и в её голосе не было уже ни вежливости, ни просьбы. — Дайте ключ.
— Не дам!
— Дайте. Ключ.
— Да что ты себе позволяешь! — вспыхнула свекровь. — Я старше тебя, я мать твоего мужа! Ты обязана...
— Чтобы я вас больше на своём участке не видела!
Это вырвалось само — громко, отчётливо, со всей накопившейся силой. Рабочий убрал телефон в карман. Вера Николаевна, которая почему-то оказалась поблизости, охнула.
Снежана шагнула к калитке.
— Откройте. Сейчас же.
Галина Петровна смотрела на неё из-за штакетника — растерянная, красная, с ключом в руке. Наверное, она не ожидала именно этого. Вежливые отказы — ожидала. Уговоры — ожидала. Такого — нет.
Рука со связкой ключей медленно протянулась сквозь щель в заборе.
Снежана взяла ключи. Открыла замок. Распахнула калитку.
— Пожалуйста, возьмите свои вещи и уходите.
Галина Петровна, судя по всему, собиралась сказать что-то весомое — что-то про неблагодарность, про то, что она старалась, про невестку которую она, между прочим, как родную... Но что-то в лице Снежаны остановило её. Она подобрала лопату, которая стояла у забора, выпрямилась с достоинством и прошествовала мимо рабочих, не удостоив их взглядом.
У калитки обернулась.
— Дима узнает, как ты с его матерью обращаешься.
— Дима знает, — сказала Снежана.
Дима, конечно, не знал. Точнее — не всё.
Галина Петровна позвонила ему в тот же вечер. Потом на следующий день. Потом написала его сестре, сестра написала мужу сестры, тот зачем-то написал Диминому двоюродному брату. К концу недели история про жадную истеричку-невестку, которая выгнала старую женщину с участка, где та трудилась не покладая рук, облетела, кажется, всю родню.
Версии немного расходились в деталях, но общий посыл был един: Снежана — чудовище.
Дима приходил домой с видом человека, которому приходится оправдываться за то, в чём нет никакой вины. Снежана смотрела на него и видела, как ему тяжело — и злилась на это, и жалела его одновременно.
— Может, помиришься с ней? — сказал он однажды вечером, осторожно, как будто пробуя лёд ногой.
— Я ни с кем не ссорилась, — ответила Снежана. — Я просто попросила её не приходить на мой участок без разрешения.
— Она обиделась.
— Я знаю.
— Она старый человек...
— Дима. — Снежана отложила книгу и посмотрела на мужа. — Я всё понимаю. Она твоя мать, и ты её любишь, и мне это важно. Но это мой участок. Мой — понимаешь? Бабушка оставила его мне. Я плачу налоги. Я решаю, что там строить и что там сажать. Я несколько раз объясняла ей это по-хорошему, и она каждый раз делала то, что хотела. Я больше не буду объяснять.
Дима молчал.
— Ты на чьей стороне? — спросила Снежана.
— Я ни на чьей. Я посередине.
— Посередине — это тоже выбор, — тихо сказала она.
Фундамент залили в срок.
Снежана стояла и смотрела на серый прямоугольник застывшего бетона, и что-то внутри успокаивалось, выравнивалось, устанавливалось на место. Вот оно. Начало. Твёрдая основа, буквально.
Рабочие сказали, что скоро можно будет начинать стены. Она кивнула и записала это в телефон.
Сосны качались над головой. Яблоня в углу уже отцвела и выпустила маленькие зелёные завязи. Шатёр стоял там, где они поставили его в мае, — немного покосившийся, но устоявший.
Снежана налила из термоса чай и села в шезлонг.
Грядок больше не было. Был фундамент.
Галина Петровна продолжала обижаться. Это было её правом, и Снежана не собиралась его оспаривать. Она звонила Диме, и Дима ездил к ней по воскресеньям — без Снежаны, потому что «вы пока обе остынете». Снежана остывать не собиралась — просто потому, что внутри не было огня. Было спокойствие. Не холодное, а скорее усталое.
На семейных обедах они некоторое время сидели и разговаривали через Диму, как через переводчика. Потом это прошло — не помирились, но научились сосуществовать с той осторожной вежливостью, которая хуже ссоры, но лучше войны.
Один раз Галина Петровна сказала — в никуда, глядя в чашку чая:
— Я же хотела помочь.
Снежана посмотрела на неё. Честно посмотрела — не с о
