Корзинка
MAX ·
ПОСЛЕДНИЙ ОГОРОД МАТРЁНЫ
Август тогда выдался тихим, медовым. Воздух стоял неподвижно, пах яблоками и сухой землёй, и даже мухи не летали - дремали на оконных стёклах, пригревшись на солнце.
Я сидела у себя в медпункте, перебирала карточки. Дел в такую погоду немного - старики спят, молодёжь в городе. Тишина такая, что ходики слышно через стену.
Вдруг вижу в окно: идёт по дороге Матрёна Силантьевна. Медленно идёт, с палочкой, но идёт. Восемьдесят четыре года женщине - а ноги несут. В руках корзинка плетёная, старенькая, бока продавленные. Платок белый, летний, завязан под подбородком.
Куда это она, думаю.
А она прямо ко мне.
- Здравствуй, Семёновна, - говорит с порога. - Вот, зашла. Ты не занята?
- Для тебя никогда не занята. Заходи, Матрёна, садись.
Она прошла, опустилась на кушетку, корзинку поставила у ног. В корзинке - яблоки. Белый налив. Запах от них по всему кабинету пошёл, сладкий, летний, детский какой-то.
- Вот, принесла тебе. С моей яблони. Нынче уродилась - сил нет собирать.
Я на неё смотрю. Лицо у Матрёны - сеточка морщин мелких, глаза выцвели, стали почти серыми, а раньше карими были. Руки в коричневых пятнах, пальцы скрючены артритом. Но держится. Спина прямая, голова не опущена.
- Ты как, Матрёна? Давление не скачет?
- Скачет, куда денется, - отмахнулась она. - Не за этим пришла.
Помолчала. Я не тороплю. Знаю я её. Если пришла - значит, скажет.
- Семёновна, - говорит, - ты мне вот что ответь. Помру я этой зимой?
У меня ручка из рук выпала.
- С чего это ты взяла?
- Да чувствую. - Она произнесла это просто, без страха, как говорят о погоде. - Ноги вот совсем не те стали. И огород я нынче посадила - и думаю: последний это мой огород. Последний раз копаю, последний раз сажаю. Вот и хотела тебя спросить.
Я смотрела на эту маленькую женщину - крепкую, как старый дуб, - и не знала, что отвечать. Лгать не умею. А правда какая? Я же не Бог.
- Не знаю я, Матрёна. Никто не знает.
- Оно и понятно, - кивнула она без обиды. - Я и сама понимаю. Просто… странно это. Всю жизнь огород садила - и мысли не было, что последний. А тут вот встала на колени, рассаду помидорную сажаю, и как ударило: последний.
Она замолчала, посмотрела в окно.
- Плохо тебе от этого? - спросила я тихо.
Матрёна подумала.
- Нет, - говорит. - Вот странно - нет. Грустно немного. Но не страшно.
Она достала из кармана платочек, промокнула не слёзы - просто так, привычка старая.
- Детей вот только жалко. Галька моя в Самаре, Колька в Екатеринбурге. Они и не приедут, поди, пока живая. Приедут, когда уже поздно будет. Так все нынче живут - некогда, дела, работа. Я не в обиде. Жизнь такая пошла.
Я молчала. Что тут скажешь? Правда ведь. Сколько раз видела: лежит старик один в доме, а дети в городе - квартиры, ипотеки, детские сады. Не злые, не бессердечные - просто далеко, просто закрутило.
- А ты сама как? - спросила я наконец. - Тяжело одной?
- Привыкла, - просто ответила она. - Пётр мой уж двенадцать лет как ушёл. Сначала тяжело было, а потом… знаешь, Семёновна, я себе хозяйка. Хочу - щи варю, хочу - не варю. Хочу - в пять утра встану, хочу - до восьми полежу. Никому не мешаю, никто мне не мешает.
Усмехнулась она - не горько, а как-то по-доброму.
- Соседка моя, Клавдия, говорит: «Матрёна, ну как ты одна-то?». А я ей: «Клава, ты со своим Васькой счастлива?». Она помолчала и говорит: «Да ну его».
Я засмеялась. И она засмеялась - по-настоящему, зубы редкие, а смех молодой.
- Нет, Семёновна, - продолжила она, отсмеявшись, - одиноко, конечно, бывает. Вечерами особенно. Сядешь, а рядом никого. Ходики тикают. Кот Фомка - и тот в прошлом году помер.
Вот тут голос у неё дрогнул. Не про детей - про кота. Вот как оно бывает.
- Ты бы завела нового, - говорю.
- Думала. Да боюсь - я раньше его уйду, куда он тогда? - Она покачала головой. - Нет уж. Не буду.
Я смотрела на неё и вдруг сказала - не знаю зачем, само вырвалось:
- А Пётр твой, помню, всегда смеялся громче всех на деревне. Слышно было до медпункта.
Она подняла глаза - и улыбнулась. И начала рассказывать.
Как Пётр её
