Публикация от 12 марта 2026

Поезд не отапливался. Сидели на полу или на узлах, жались друг к дружке. Мама всем по очереди клала руки на плечи - и от них исходило тепло. Мамкины руки грубые - как пергаментные ладони её, разбитые нелёгким деревенским трудом. А теперь ещё и в какой-то красной коросте, вроде цыпок. Но какие же желанные! И красивые, и все равно красивые, как природа в лесу, как коряга, обросшая пятнами лишайника или грибы - мухоморы. Мама трогала детей ласково, но не ради самой ласки. Она не давала им спать. Дети были напуганные, голодные, уставшие, и холод влезал в них глубоко, опутывал сном, чтобы остановить их тихонько бьющиеся сердца. Мама не давала им спать, потому что две девочки в их вагоне так уснули смертным сном. Поезд замедлил свой ход и остановился. Стало тихо-тихо. Потом заскрипел под чьими-то ногами снег, и дверь вагона с лязгом растворилась. Им велели выходить. Мама нежно тронула каждого, заглянула в глаза и сказала: - Приехали, Семочка! - Приехали, Осенька! - Приехали, Оленька! - Приехали, Аленушка! - Приехали, Иринка! Дети покорно поднялись и захромали на затёкших ногах к растворенной двери. Мама бросила узел, прыгнула следом и приняла их всех по очереди, пересадив с подножки вагона в глубокий целинный снег. Никакой платформы не было - только зимний лес, занесённый снегом, светлеющий в морозных лучах начинающегося дня. Мама торопливо отвернула их от поезда, из которого сгружали в снег замёрзших девочек, и сказала: - Вооон туда нам, ребяты! Пойдёмте с Богом! Они шли за мамой вереницей, увязая в снегу, следуя туда, куда махнул рукой высадивший их человек. И ни одной минуты никто из них не думал, что в этом лесу пропадут они - замёрзнут, сгинут- ведь впереди них шла их мама, весёлая и всесильная. В конце концов вышли они к поселению - россыпи хмурых избушек. Мама велела стучать и спрашивать, куда им - беженцам. Клала руки на плечи, весело, ласково смотрела в глаза и говорила каждому: - Тихонько в окошко стукнись, спроси, куда идтить вакуированным. У самой силы кончились ходить. Самым бойким был Иоська. Мамин любимчик. Рыжий, как огонь. Он забежал далеко, стукнул рукой в окошко и спросил хриплым от долгого молчания голосом, предварительно церемонно, с поклоном поздоровавшись: - Куды вакуированным идтить? - а потом не выдержал, запросился слезно: - Пустите странников, люди добрые, пропадаем мы! И их пустили. Дети отогревались в избе и плакали - страшно заныли промерзшие руки и ноги. Их жалели, давали пить что-то горячее. А как боль прошла, они заснули, кто где был, крепко и без снов. На этом страшное кончилось. Мамку послали жить в чью-то пустую избу, дали с полмешка подмороженной картошки. Мама посылала мальчиков за хворостом, учила дочек держать дом чисто. Достала из узла икону Спасителя с очень огромными глазами и пристроила на пустой иконной полке. Украсила вышитым рушником. И стала изба домом. Жили они хорошо, но голодно. Ждали весны - крапивы и сныти. Иоська и Алёнушка сосали большой пальчик от голода, и дососали до самой косточки. А потом крапива всех спасла - душистые зелёные шти. Когда стало совсем тепло, и мама заходила по двору на солнышке, стало заметно, как она исхудала, как поредели и поблекли её рыжие долгие косы. Она попросила у соседей ножницы для овец и срезала волосы под самый корешок. Дети было заплакали, но она смотрела весело, шутила, что хорошо ей теперь, легко, и чесать не надо, и плести не надо, и вошь не щекотит. А голова всё одно под платочком. Да и вырастут они, вырастут, косыньки. Не об чём тут плакать, деточки, не об чём. Зря ей дети поверили. К концу мая мамы не стало. Она умерла во сне. Утром проснулись все, а маму не добудились. Дети похоронили её недалеко от дома, у сдвоенной берёзы . Выкопали могилу, уложили маму без домовины, но зато в чистой кофте, и засыпали землей. Когда дедушка Семен рассказывал мне эту историю, то всегда добавлял: - Зря мы ели, и не смотрели, мама ест ли? Она все нам скармливала. Девок жалела и Иоську. Солила понарошку. - Как это, дедушка? - Ну мы станем есть, и кричим «Не