Корзинка
MAX ·
увшийся Коля.
— Марфа Игнатьевна, прими угощение, — залебезила она. — Для молодой мамочки, для силов. Пусть поправляется.
— Спасибо, Клавдия, — Марфа взяла банку и яйца. — Проходи, чай пить будем.
Клава прошла, села на краешек стула, вытянув шею в сторону кровати. Коля уже вовсю гулил, размахивая ручками.
— Можно глянуть-то? — робко спросила Клава.
— Глянь, — разрешила Марфа.
Клава подошла к кровати, наклонилась над ребенком. Коля уставился на нее серьезными, немигающими глазами и вдруг улыбнулся беззубым ртом.
— Ой, батюшки! — всплеснула руками Клава. — Улыбается! Мне улыбается! Ах ты, лапушка! Ах ты, хороший! Глазки-то какие, мать честная, чистые, как небо!
— Нравится? — спросила Аля, входя в комнату.
Клава обернулась, и на глазах у нее блеснули слезы.
— Красивый у тебя сын, Аленька, — сказала она тихо, без обычной своей причитающей интонации. — И счастливый. По глазам видно — счастливый. Мамку чует. А я… я это… за языком своим старым не уследила. Ты уж прости меня, Христа ради, если что не так. Петька мой тоже вон один растет, без отца, мать на работе сутками. Я его балую, а сама такая же языкастая. Прости.
Аля растерянно посмотрела на мать. Марфа чуть заметно кивнула.
— Бог простит, Клавдия Степановна, — сказала Аля. — Садитесь чай пить.
Они сидели за столом вчетвером, пили чай с вареньем, и Коля гулил в своей кроватке, и за окном догорал холодный февральский закат, и было в доме тепло и спокойно. Клавдия рассказывала про Петьку, про его успехи в школе, про то, как он мечтает стать летчиком. Аля слушала и понимала вдруг, что Клавдия — просто одинокая бабка, которая от одиночества и лезет в чужие жизни. Не со зла, а от тоски.
Поздно вечером, проводив Клавдию, Марфа вышла на крыльцо покурить. Курила она редко, только когда нервы совсем сдавали. Аля вышла следом, закутавшись в большой пуховый платок.
— Мам, а ты как тогда поняла, что любишь нас? — спросила она, глядя на звезды.
— Да как… — Марфа затянулась и выдохнула дым в морозный воздух. — Когда Ванька маленький был, я молодая, глупая была. Тоже не сразу поняла. А потом как-то он заболел, температура под сорок, я ночь не спала, компрессы меняла, молилась всем богам, каких знала. И вдруг смотрю на него, на красного всего, на несчастного, и думаю: да я за него жизнь отдам, не задумываясь. Вот тут и поняла. Это не инстинкт, Аля. Это любовь. Она всегда приходит через боль и через заботу. Через бессонные ночи, через страхи, через усталость. По-другому не бывает.
— А у меня так сразу, — Аля улыбнулась. — Как только я его увидела. И даже не сразу увидела — услышала. Он как закричал первый раз, и у меня сердце остановилось, а потом как понеслось! Я думала — разорвется.
— Значит, твое сердце готово было, — сказала Марфа, туша окурок в жестянке с песком. — Значит, ты сама его ждала, просто боялась себе признаться. А страх — он дурак. Его гнать надо.
В доме заплакал Коля. Аля встрепенулась, но Марфа остановила ее:
— Сиди. Я сама. Ты еще насидишься с ним.
Она ушла в дом, а Аля осталась на крыльце, глядя на звездное небо и слушая, как за стеной мать успокаивает внука, напевая ту самую старинную песню. И было в этой песне что-то такое древнее, материнское, что передавалось от бабки к матери, от матери к дочке, через века, через войны, через радости и горести. Песня о том, что жизнь продолжается. Что смерть — это не конец. Что пока на земле есть женщины, способные любить вот так, просто, безоглядно, наотмашь, — мир будет стоять.
Прошло много лет. Коля вырос, закончил школу, уехал в город учиться на врача, как и хотел. Аля с Глебом жили душа в душу, и смеялись иногда, вспоминая те страхи, что были в начале пути. Марфа Игнатьевна состарилась, но не сдавалась. Все так же держала хозяйство, все так же пекла пироги по воскресеньям, все так же ждала в гости детей и внуков. Егор, ее верный Егор, уже плохо ходил, но все равно каждое утро выползал на крыльцо, садился на лавочку и смотрел на дорогу — не едут ли?
Клавдия Степановна умерла тихо, во сне, на восьмом десятке. Пер
