Публикация от 11 марта 2026

или в поле. Сыновья звонили по очереди: Ваня из-под Мурманска, где служил и остался, Паша из райцентра. Оба о сестре знали, оба переживали. Паша даже приезжал, привозил гостинцев и долго сидел с матерью на кухне, пил чай и говорил: — Мам, ты это… если что, я всегда помогу. У меня Зинка с девчонкой сидит, она не против, если надо будет с мелким понянчиться. Ты только скажи. Зимой Аля звонила часто. Голос у нее становился то радостным, то снова тревожным. Она рассказывала, как Глеб мастерит кроватку, как они выбрали имя — Коля, в честь Глебова деда. А потом вдруг замолкала и шептала в трубку: — Мам, он пинается. Сильно. Мне больно. И опять противно. Я на животик свой смотрю и не могу привыкнуть. Что со мной? Марфа терпеливо повторяла одно и то же: потерпи, родишь — все пройдет. А сама молилась по ночам. Не в церковь — до церкви было далеко, да и не ходила она особо. Молилась просто так, глядя в темное окно на холодные звезды. Просила одну милость: чтобы у дочки проснулось сердце. В феврале ударили лютые морозы. Вода в колодце замерзла, пришлось топить снег. Егор простудился, слег с температурой. Марфа выбивалась из сил, бегая и по хозяйству, и за мужем. А ровно в ту ночь, когда начались схватки у Али, Марфа проснулась от дикой боли в пояснице. Села на кровати, ошалело хлопая глазами. Егор заворочался рядом, спросил спросонья: — Ты чего? — Не знаю, — прошептала Марфа. — Спи, Егор. Показалось. Она выпила воды, полежала, но боль не уходила. Тянущая, ноющая, как перед самыми родами. «Неужто климакс так начинается? — подумала Марфа. — Или правда магия какая?» Утром позвонил Глеб. Голос у него был счастливый и слегка растерянный: — Марфа Игнатьевна, Аля родила! Ночью! Мальчик, три восемьсот, пятьдесят шесть сантиметров! Все хорошо, она спит! Марфа опустилась на табуретку. Ноги стали ватными. Поясница тут же перестала болеть, как будто рукой сняло. — Сын, — выдохнула она. — Глеб, ты это… передай ей, что я скоро приеду. Как только дороги расчистят. — Она сама вам звонить хотела, — сказал Глеб. — Но врачи сказали, пусть отдохнет. Там такое было, Марфа Игнатьевна, вы не представляете! Как она кричала, когда родила! «Глеб, — говорит, — у него глаза открыты! Руки, ноги — все есть! Он человек!» — Человек, — эхом отозвалась Марфа. — Конечно, человек. Три дня она ждала звонка. Три дня места себе не находила. Егор ворчал: — Да перестань ты метаться, как угорелая. Позвонит — значит, все хорошо. — А если нет, Егор? — Марфа в упор посмотрела на мужа. — Если не проснулось в ней ничего? Что тогда? — Тогда так, как ты решила, — просто ответил Егор. — Ты у нас главная. Ты и решишь. На третий день вечером раздался звонок. Марфа схватила трубку, прижала к уху и замерла. — Мама! — голос Али был звонкий, как колокольчик, и счастливый до безумия. — Мамочка, ты не представляешь! Я держу его! Я кормлю! У него пальчики, мама, маленькие-маленькие, и ноготочки, как бусинки! И глаза — синие-синие, на Глеба похож! И он пахнет! — Чем пахнет, дочка? — срывающимся голосом спросила Марфа. — Солнцем! — выпалила Аля. — И молоком! И еще чем-то таким… моим! Мама, я люблю его! Я так люблю, что умереть можно! Я каждую складочку его целую, каждую секундочку смотреть на него готова! Ты была права, мама! Оно пришло! Оно накрыло! Марфа молчала. По щекам текли слезы, падали на фартук, на руки, сжимающие трубку. — Мама, ты слышишь меня? — забеспокоилась Аля. — Мам, ты чего? — Слышу, дочка, слышу, — наконец выговорила Марфа. — Радуюсь я. За тебя радуюсь. За него. За всех нас. — Мама, приезжай скорее! Я хочу, чтобы ты его увидела! Он такой смешной, морщит носик, когда кушать хочет! И спит, и улыбается во сне! — Ангелы снятся, — сказала Марфа. — Им, маленьким, всегда ангелы снятся. Они поговорили еще с полчаса. Аля говорила без умолку, перескакивая с одной темы на другую: как они назвали Колей, как Глеб боится брать на руки, как медсестры в роддоме смеялись над ее восторгами. «Ты, говорят, Панкратова (это она по Глебу теперь Панкратова), рожать рожала,