Корзинка
MAX ·
Аля боялась смотреть на свой живот и ненавидела себя за эти мысли. Она уже решила оставить ребенка в роддоме... Вторая часть Марфа похолодела. Она смотрела на дочь и видела перед собой не взрослую девушку, почти жену, а маленькую девочку, которая когда-то так же плакала у нее на плече из-за разбитой коленки. Только сейчас рана была глубже, и никаким зеленкой ее не залить.
— Дурочка ты моя, — выдохнула Марфа. — Глупая еще совсем, маленькая. Думаешь, я твоих братьев сразу полюбила? Когда Ванька первый родился, я на него три дня смотреть боялась. Маленький, сморщенный, орет… А мне двадцать лет всего было. Тоже думала — все, не мое, не могу, чуждый какой-то. А потом ничего. Пришла любовь-то. Сквозь пеленки, сквозь бессонные ночи, сквозь колики эти. Пришла и накрыла с головой. И у тебя придет.
— А если нет? — всхлипнула Аля. — Если я так и не смогу? Если я пустая внутри? Мне его даже на руки брать страшно будет. Противно.
— Так давай договоримся, — Марфа взяла лицо дочери в ладони и заставила смотреть себе в глаза. Взгляд у Марфы был тяжелый, гипнотический, такой, от которого даже подвыпившие мужики в правлении прятали глаза. — Ты главное роди, дочка. Роди здоровеньким. А если не придет к тебе любовь — я его подниму. Мы с отцом поднимем. Он наш внук, не чужой. Одного подняли, и этого поднимем. Не смей даже думать про казенный дом. Поняла меня?
Аля смотрела на мать расширенными глазами. В них плескалось недоверие, надежда и стыд.
— Мама… ты правда… ты сможешь? А как же Паша? Ваня? У них свои семьи, а ты тут с чужим ребенком?
— Чужих детей, Аля, не бывает, — твердо сказала Марфа. — Это мы сейчас так говорим — внук. А родится — станет он мне роднее родного. Как ты когда-то. И братьям твоим он родным будет. Не переживай. Иди, умойся. И Глебу своему ничего не говори про эти глупости. Мужики такого не понимают. Они думают, раз зачал — значит, готовый отец, с чувствами, с эмоциями. А у нас, у баб, все сложнее.
Аля кивнула, вытирая слезы подолом платья, и ушла в дом. А Марфа еще долго стояла в сенях, глядя на мокрую улицу. Ей вспомнилось вдруг свое прошлое. Как она сама когда-то, много лет назад, в другой жизни, в другом городе, с такими же круглыми от ужаса глазами прижимала к себе трех перепуганных сыновей и ждала, когда пьяный муж перестанет колотить кулаками в дверь. Как тетка, сестра отца, единственная родная душа, сказала тогда по телефону: «Приезжай, Марфа. Худо будет — приезжай. Не дай бог детей покалечит». И она приехала. С тремя пацанами и котомкой. И выжила. И встретила Егора, и родила Алю.
«Ничего, — подумала она, глядя на блеклое небо. — Все перемелется. И эта перемелется».
Часть вторая. Время собирать камни
Месяц пролетел как один день. Аля с Глебом уехали в город расписываться и устраивать быт в съемной квартире. Перед отъездом Аля как-то странно смотрела на мать, словно хотела что-то сказать, но так и не решилась. Марфа делала вид, что ничего не замечает. Она знала: дочь должна пройти этот путь сама. Ее дело — быть рядом, подставить плечо, если споткнется.
Клавдия, как и ожидалось, разнесла весть по деревне за три дня. Версии множились, как грибы после дождя. По одной — Алю «обрюхатили» и теперь «пристроили» к жениху, который вовсе и не жених, а так, проходимец. По другой — Глеб — тайный миллионер, и Аля специально «залетела», чтобы охмурить его. По третьей — самой фантастической — Аля и не беременна вовсе, а больна неизлечимо, и мать скрывает это, чтобы жених не сбежал.
Марфа на сплетни внимания не обращала. Только раз, встретив Клавдию у колодца, сказала ей тихо, но так, что у той ведро из рук едва не выпало:
— Ты, Клавдия, языком своим метёшь, а того не знаешь, что слова — они как бумеранг. Захочешь внукам счастья, а оно мимо пролетит, потому что все добрые пожелания ты на чужих детей истратила.
Клавдия тогда побледнела, перекрестилась и неделю ходила молча, даже во двор лишний раз не высовывалась.
А Марфа жила своей жизнью. Корова, огород, куры, хозяйство. Егор с утра до ночи пропадал в гараже
