Корзинка
MAX ·
Аля боялась смотреть на свой живот и ненавидела себя за эти мысли. Она уже решила оставить ребенка в роддоме...Первая часть
Осень в тот год в Светлые Ключи пришла нежданно-негаданно. Еще вчера солнце золотило макушки берез, что стеной стояли вдоль единственной деревенской улицы, а сегодня ветер погнал с севера тяжелые, свинцовые тучи, и зарядил дождь — нудный, холодный, насквозь пробирающий.
Марфа Игнатьевна Корсакова возилась в сенях, перебирая картошку для зимнего хранения. Работа привычная, можно сказать, на автомате. Руки сами делали свое, а мысли витали далеко. Все последние дни она места себе не находила. Дочка Алевтина, старшенькая, приехала на побывку из города, да не одна, а с женихом своим, Глебом. И вроде бы радоваться надо — жених видный, при должности, с подарками приехал, с уважением. Да только чуяло материнское сердце неладное. Тоненькая стала Аля, бледная, под глазами тени, и на еду не смотрит, морщится. А вчера Марфа случайно услышала, как дочку мутит поутру в уборной. Сомнений не оставалось — беременна дочь.
И вот сейчас, сидя в сенях над россыпью клубней, Марфа лихорадочно соображала, как завести тот самый разговор. Аля же молчит, виду не подает, будто так и надо.
Тут-то скрипнула калитка. Марфа подняла голову и увидела соседку, Клавдию Степановну, которую за глаза все звали Клавой-почтальоншей, хоть почту она разносила редко, а больше любила разносить сплетни. Фигура ее, закутанная в несколько кофт и огромный платок, напоминала капустный кочан на тонких ножках. Клава шла, озираясь по сторонам, и цепко, по-сорочьи, головой, высматривая, не случилось ли чего нового.
Марфа вздохнула. Только этой балаболки для полного счастья не хватало. Но соседка уже шустро прошмыгнула в калитку и, не дожидаясь приглашения, взлетела на крыльцо, шлепая по мокрым доскам старыми калошами.
— Марфа Игнатьевна, добрая ты душа, — запричитала Клава еще с порога, отдуваясь и крестясь на темный угол. — Ну и погодка, Господи прости, чисто с печи не слезай! А я к тебе с утречка-то, думаю, дай забегу, может, молочка парного попрошу, внучку-то моему, Петеньке, для сугреву. А тут гляжу — ты в сенях сидишь. Трудишься, значит?
— Здравствуй, Клавдия, — сухо ответила Марфа, не поднимаясь с низенькой скамеечки. — Молоко надо — зайди к вечеру, подою корову, отолью. А сейчас не до тебя.
— А чего это ты не в духах? — Клава моментально уловила недовольство в голосе соседки и сделала стойку, как охотничья собака. — Аль приключилось чего? Слышь, я вчерась видела, как Аля ваша с Глебом к речке ходили, а она вся закутанная, хоть и тепло вроде было. Не хворает ли девка?
— Здорова твоя Аля, — отрезала Марфа, понимая, что Клава уже взяла след.
— А чего ж такая бледная? — не унималась Клава. — Я у своих ворот стояла, видала. Идет и держится за забор, словно море внутри плещется. Ох, девки нонче пошли хлипкие, не то что мы в их годы. Мы-то и в поле, и в доме, и детей рожали — и ничего, не нюхали, не падали.
Марфа сжала губы в тонкую нитку. Знала она эту манеру Клавдину — сначала о здоровье спросит, потом о погоде, а потом так ловко подведет, что и не заметишь, как все семейные тайны выложишь.
— Ты за своим внуком следи, Клавдия, — как можно спокойнее сказала Марфа. — А за моими детьми я сама пригляжу.
— Да я что, я ничего, — Клава примирительно подняла пухлые ладошки, но глаза ее горели неутоленным любопытством. — Я ж по-соседски, по-доброму. Дай, думаю, зайду, спрошу, может, помощь какая нужна. Мы ж люди свои, деревенские. Не чужие.
В этот момент дверь из горницы отворилась, и на пороге появилась Аля. Она была в длинном домашнем платье, которое мешковато висело на ее и без того худенькой фигуре. Под глазами залегли синие тени, но глаза — большие, серые, в мать — смотрели ясно и даже с каким-то вызовом.
— Мам, я чайник поставила, будешь чай? — спросила она и, увидев Клавдию, слегка поморщилась. — Здравствуйте, Клавдия Степановна.
— Ой, Алечка, здравствуй, красавица! —
всплеснула руками Клава. — А я тут с твоей матерью беседую. Смотрю, похуде
