Корзинка
MAX ·
свистеть, чтобы белка выглянула. Миша смеялся так, что у него заболели щёки.
Алексей нашёл их через сорок минут. Сердце колотилось так, что в ушах стучало.
— Миша, домой! Быстро!
Мария Петровна подняла глаза. Узнала. Губы задрожали.
— Алёшенька… ты вырос.
Голос был совсем другой — не тот, которым она разговаривала с одуванчиками. Тихий, почти нормальный.
Алексей схватил сына за руку и потащил прочь. Миша вырывался и плакал:
— Папа, она хорошая! Она белку показала!
Вечером Ольга устроила скандал.
— Ты видел, как она на него смотрит? Как на родного! А если она… ну, вдруг у неё обострение?
— Я не знаю, что делать, — честно сказал Алексей и впервые за много лет заплакал. Просто сидел и плакал, уткнувшись лицом в ладони.
На четвёртый день Миша снова ушёл. На этот раз родители заметили сразу. Пошли искать вместе. Нашли у пруда.
Мария Петровна сидела на траве, а Миша лежал головой у неё на коленях. Она медленно гладила его по волосам и рассказывала:
— А когда твоему папе было шесть, он тоже любил здесь сидеть. Мы с ним делали кораблики из коры и пускали по воде. Он всегда кричал: «Мама, смотри, мой плывёт дальше всех!»
Голос был ровный. Без обычного бормотания. Она говорила, и слёзы текли по её щекам, оставляя чистые дорожки на пыльной коже.
Алексей остановился в десяти шагах. Ольга сжала его руку так, что ногти впились в кожу.
Мария Петровна подняла глаза.
— Алёша… прости меня. Я тогда… после папы твоего… совсем сломалась. Пила. Кричала. Думала, если буду громче кричать, боль уйдёт. А она не уходила. Ты ушёл — и я осталась одна с этой болью. Переехала сюда, чтобы никто не знал. Здесь проще быть ничьей.
Она замолчала. Потом добавила совсем тихо:
— А сегодня… когда Мишаня пришёл, я вдруг поняла — я ещё живая. Просто очень давно никто не называл меня бабушкой.
Миша спал у неё на коленях. Дышал ровно.
Алексей сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Сел рядом на траву. Очень осторожно, будто боялся, что всё исчезнет.
— Мам… — сказал он и не узнал свой голос. — Я тоже виноват. Я тебя бросил. Не искал. Стыдно было.
Мария Петровна протянула руку и коснулась его щеки — пальцы были холодные, шершавые.
— Ты мой сын. Я тебя простила давно. Просто ты об этом не знал.
Ольга стояла в стороне и плакала молча.
Через неделю Мария Петровна уже не ходила к контейнерам. Тётя Люба в магазине ахнула, когда увидела её в чистом платке и с палкой, которую ей купил Алексей.
— Марусь, ты что, в люди вышла?
— Внук приехал, — просто ответила она. — Мишаня.
Они уезжали в Москву пятнадцатого июля. Мария Петровна стояла у калитки домика бабы Вали и махала рукой. На ней было новое лёгкое пальто, которое Ольга купила в Сергиевом Посаде. Волосы аккуратно убраны.
— Приезжайте на сентябрьские, — сказала она. — Я тут грибные места знаю. Мишане понравится.
Миша обнял её за ноги.
— Бабушка Маша, ты теперь не ничья, да?
— Нет, родной. Теперь я твоя.
Машина тронулась. Алексей смотрел в зеркало заднего вида, пока старушка не превратилась в маленькую точку у дороги. Ольга сидела рядом и держала его за руку. Никто не говорил ни слова.
В Березках до сих пор иногда вспоминают, как «бабка Ничья» вдруг стала «бабушкой Машей Соколовой». Тётя Люба говорит, что теперь она каждый день берёт в магазине молока и творога «на внука» — хотя внук приезжает только по выходным. Подростки больше не дразнят. Один из них, Вовка, даже помогает ей носить тяжёлые сумки до дома.
А Мария Петровна по вечерам сидит на лавочке у своего дома и плетёт венки из одуванчиков. Только теперь она поёт правильно. И когда мимо проходит кто-нибудь из местных, она поднимает руку и говорит уже не себе, а вслух:
— Здравствуй, сосед. Мишаня на следующей неделе приедет. Хочешь, я тебе его фотографию покажу?
( Из интернета)
