Удар ложкой по судьбе ч.1
В феврале 1944 года Евдокия Кольцова развернула фронтовой треугольник. Письмо пришло из эвакогоспиталя в Сарапуле. И было оно писано чужой рукой — круглыми аккуратными буквами.
«Здравствуй, моя ненаглядная жена Дуся. Диктую это письмо санитарке Авдотье Сергеевне Морозовой. Должен сообщить тебе страшную весть: я ослеп от осколочного ранения. Возвращаться в родную деревню не стану, чтобы не сидеть на твоей шее. Ты ещё молода и пригожа. Главный врач обещал мне место в интернате для инвалидов под Рязанью. Там и доживу. Матери моей, Меланье Фроловне, передай, что я её всегда чтил и жалел. А тебя прошу: живи своей жизнью. Прощай. Твой муж Гаврила, теперь уже бывший».
В самом низу, мелким почерком, было приписано: «Уважаемая Евдокия! Письмо писала под диктовку, но прилагаю адрес госпиталя. Решайте сами. Авдотья Морозова».
Дуся прочитала листок дважды, потом закрыла лицо широкой ладонью и замерла.
— Ну что там, доченька? — свекровь Меланья Фроловна слезла с печи и заковыляла к столу. — Гаврюша наш жив? Пишет чего?
Дуся тяжело выдохнула, встала и скомкала бумагу в кулаке:
— Пишет, маманя, что бросает он меня. Ослеп, понимаешь. Не хочет домой. Червь огородный! — глаза её сузились. — Ну, я ему покажу, где раки зимуют. Спасибо Авдотье Сергеевне, век не забуду.
Через восемь дней Дуся тряслась в телеге обратно, а рядом, съёжившись, сидел её муж Гаврила. Баба она была под два метра ростом, коса толще руки. В госпитале она вошла в палату как ураган. Разговора было минуты на три: сначала всхлипы, потом тихий мат, а затем она просто подхватила тощего Гаврилу под мышки, вынесла на крыльцо и бросила в сено.
— Документы потом заберу! — крикнула она санитаркам. — Но-о, пошла!
Дома Гаврила зачах. Сидел у окна, голову опустив, днями молчал. Руки его — золотые, до войны игрушки резавшие, — безжизненно лежали на коленях. Дуся пробовала закрыть глаза и походить по избе — её затошнило от темноты уже через минуту. А каково ему? Ведь мужик был — непоседа, гармонист, лучший плотник на всю округу.
Вспомнилось, как сватался к ней в 1936-м. Стоял у порога — щупленький, светлоглазый, а мать его Меланья Фроловна толкала в спину:
— Любит он твою Дусю, Матрёна Саввишна! Сын у меня — мастер на все руки.
Мать Дуси тогда окинула дочь взглядом, потом жениха, и вздохнула:
— Мелковат жених-то... Моя-то вон какая вымахала.
— А вы на рост не глядите, — зачастила Меланья. — Зато душой не мелок. И Дусю вашу обожает.
Матрёна Саввишна вздохнула, повернулась к дочери:
— Ну а ты, Дуся? Как сама-то? По нраву тебе жених?
Дуся тогда покраснела, вышла вперёд и коротко сказала:
— По нраву он мне.
…Сейчас она сидела у окна и смотрела на мужа. Подошла свекровь, положила руку на плечо.
— Сохнет он, — прошептала Меланья Фроловна. — Столяр же! Ему без дела — смерть. Утухнет.
— Не утухнет, — Дуся решительно встала и накинула платок.
На следующий день она была у директора школы. Через неделю Гаврилу взяли вести кружок по дереву для пацанов. И мужик ожил! Сначала наощупь учил ребят строгать, а там, потихоньку, сам за рубанок взялся. Слепые пальцы находили сучки быстрее, чем зрячие глаза. Он мастерил ложки, шкатулки, свистульки — руки жили своей жизнью и будто видели больше головы.
#рассказы #рассказы_о_войне #истории #про_людей #проза
Продолжение ⬇️
