Я тебя ненавижу ч.1. Рассказ
Она выросла с убеждением: взрослые — это броня. Никаких соплей, никаких сантиментов. Потому что жизнь, это не кино с хорошим концом. И если ты распустишь сопли — тебя переедут.
Так говорила мать.
Мать Гали, Клавдия, была женщина твердая, как подошва нового ботинка. Она не целовала дочку перед сном — она проверяла, застелена ли простыня по линейке. Когда Гале исполнилось четыре года, она за столом зацепила кружку с теплым молоком, и молоко разлилось по клеенке белой лужей.
Клавдия не закричала. Она взяла дочь за плечо, отвела в угол и сказала: выходить не велю. Плачь не плачь — не поможет.
Галя стояла в углу и ревела — взахлеб, соленые ручьи текли по щекам. А мать мыла пол и ни разу не обернулась. И Галя тогда поняла, что слезы бесполезны. Как дождь по стеклу — стекают и сохнут, а толку ноль.
Она не помнила, когда именно перестала плакать при матери. Наверное, тогда и перестала. Слезы приходили, она их глотала, сжимала зубы, а мать кивала: вот и умница, что не ревешь.
Взрослой Галя не любила вспоминать детство. Потому что детство — это был сплошной угол. За молоко — угол. За тройку — угол. За то, что не убрала игрушки — угол.
А если и вспоминала, то говорила коротко: жизнь суровая. И всё. Три слова — и там помещалось всё: и тот самый первый раз с молоком на клеенке, и мамина спина, которая ни разу не обернулась, и тысячи других раз, когда она стояла носом к стене и училась не плакать.
Вышла замуж она за Леонида. Не от большой любви, а потому что он был удобный — как тапки, которые не жмут. Леонид всех жалел: соседку с больной спиной, бродячего кота во дворе, коллегу, которого обошли с премией.
Галя сначала бесилась, даже чашку об пол швырнула. А он спорить не стал, ушел в другую комнату. Ну и пусть, решила Галя. Мягкотелый. Главное, сына к этому не подпускать.
Родился Димка. Крепкий, черноглазый, с кулачками — сразу видно, боец.
И вот тут Галя развернулась во всей своей железобетонной красе. Она отодвинула мужа от ребенка так, что Леонид даже не понял, когда это произошло.
Сначала он пытался вякать: может, не надо в угол? может, поговорить?
Галя смотрела на него своим взглядом — тяжелым, как бетонная плита, — и Леонид сдавался. Он уходил в зал, надевал наушники и делал вид, что смотрит футбол. А Галя воспитывала.
Воспитывала она четко. Димка разбросал машинки — в угол. Димка не доел суп — угол. Димка заплакал на улице, потому что упал с горки, — дома стоял в углу еще пятнадцать минут за эту слабость. Галя сама стояла рядом и следила, чтобы не вышел раньше времени.
Ремешок взяла в руки один раз, когда сын в три года укусил соседского мальчика. Хлестнула несильно, больше для острастки.
Леонид в это время сидел в зале и даже наушники не снимал — знал, что если войдет, то случится что-то, после чего уже ничего не склеишь.
Жизнь суровая, говорила Галя сыну, когда он выходил из угла красный и распухший от слез. Привыкай, Димка. Никто тебя жалеть не будет.
Димка привык. Он научился прятать лицо, когда слышал шаги матери — делать его пустым, как чистый лист. Он научился есть кашу без гримасы. Он научился не плакать при ней вообще — даже когда упал с велосипеда и содрал коленку до мяса. Галя гордилась. Ее сын растет настоящим мужчиной.
В школе Димку хвалили. Учительница говорила: мальчик усидчивый, старательный, слова лишнего не скажет. Галя кивала и думала: вот видите, моя метода работает.
По вечерам Леонид читал Димке книжки. Обычные книжки, какие все читают. Но Галя запретила мужу обсуждать прочитанное, запретила спрашивать «жалко тебе или нет». Хорошие книжки для ума, объясняла она. А чувства — это лишнее.
В середине мая, в среду, Димка принес домой котенка. Облезлого, худого, маленького. Котенок сидел в картонной коробке и дрожал. Димка прошмыгнул мимо Гали в ванную, заперся и замер. Надеялся, что не услышит.
Галя услышала. Она всегда все слышала.
Продолжение ⬇️
