Вороний подарок ч.2
Очнулась она в подъезде собственного дома. Стояла на коленях перед дверью своей квартиры и пыталась объяснить ключу, что ему нужно войти в замочную скважину. Ключ, зараза, не слушался. Руки тряслись, в голове шумело, а где-то в глубине души пульсировала тупая, пьяная обида.
И в этот момент, как в дешёвом детективе, когда всё идёт к развязке, появилась мать.
Галина Петровна обычно всегда звонила перед визитом, всегда стучала и никогда не приходила без предупреждения. Но сегодня, как назло, у неё «сел телефон». И ей «срочно понадобилось» забрать какие-то мнимые таблетки, которые Вера якобы обещала ей ещё неделю назад.
Она набрала код подъезда, поднялась на пятый этаж — и увидела дочь. Та сидела на коленях, растрёпанная, с расплывшейся тушью, и беспомощно тыкала ключом в скважину.
Вера запомнила этот момент как картинку, вырезанную из кошмарного сна. Мать стоит на лестничной клетке. В руках — потёртая сумка. На лице — смесь ужаса и оскорбления. Потому что её «правильная девочка», её гордость, её «ты у нас как с плаката» — сидит на грязном полу. Пьяная. И не может попасть ключом в дверь.
— Ты что это такое? — голос матери взлетел до фальцета. — Ты пила?! Вера! Ты! Пила?!
А дальше понеслось. Упрёки, «а что люди скажут», и «ты должна быть примером». Мать кричала в подъезде, не стесняясь соседей, размахивала руками и требовала, чтобы Вера немедленно «взяла себя в руки».
Вере стало тошно. Не с похмелья — от бессилия. Ей тридцать. У неё своя жизнь, свои ошибки, свои взрослые проблемы. И нет в них места материнским нотациям на лестничной клетке. Она хотела просто прийти домой, упасть лицом в подушку и забыться. А вместо этого её отчитывают, как нашкодившую девочку.
— Уйди, — сказала Вера. Голос не слушался, сиплый, чужой. — Просто уйди, мама. Пожалуйста.
Галина Петровна оскорбилась. Обида — это было её коронное. Она умела оскорбляться так, что собеседник чувствовал себя последней сволочью.
— Ну и пожалуйста, — бросила мать. — Раз ты такая взрослая и самостоятельная, справляйся сама. И не звони мне больше.
Она развернулась и ушла, громко стуча каблуками по лестнице.
Вера наконец справилась с замком. Вошла в квартиру, разулась. В комнате было холодно — батареи еле теплились, как всегда в их районе. Соседям дают, а у них вечная песня: то еле греют, то вовсе отключают. Она упала на диван прямо в платье, накрылась первым попавшимся пледом и провалилась в тяжёлый, липкий сон.
Утро оказалось жестоким. Горло саднило, будто туда насыпали песка. Голова раскалывалась на две половины, каждая из которых требовала немедленной смерти. И, главное, на душе было мерзко. Не только из-за Игоря, хотя и из-за него тоже. Из-за матери. Из-за того, что нахамила. Из-за того, что не смогла промолчать.
«А с какой стати? — тут же возразила она самой себе, набирая воду в чайник. — Мать тоже могла бы промолчать. Видит же — человеку плохо. Помогла бы дверь открыть, уложила бы спать, принесла бы воды — и ушла. Нет, ей надо было читать морали. Кричать. Устраивать цирк. Вот и получила».
Но внутри сидел мерзкий червячок, который шептал: «А ты не права. А ты сама во всём виновата».
В холодильнике было пусто. Как всегда в конце месяца. Вера кое-как натянула джинсы, замотала горло шарфом и вышла на улицу. Решила купить банку сайры, сварить похлёбку с картошкой. Хотелось горячего. А это самое быстрое из всех горячих — раз, и готово.
Во дворе она остановилась. Мальчишки лет десяти смастерили какую-то петлю из лески и поймали ворону. Обычную, чёрную, с мутноватым глазом. Птица кричала. Не каркала, а именно кричала — высоко, надрывно, отчаянно. Как человек, который попал в беду. Обычно животные смиряются. Попал в капкан — значит, попал. А эта голосила, вырывалась, била крыльями.
Мальчишки держали её за лапы и спорили, кто будет отрывать крылья первым.
Продолжение ⬇️
