Удар ложкой по судьбе ч.2
Жизнь вошла в колею. Но Дуся стала замечать: уж слишком часто стала мимо их дома ходить Агафья Калитина — бойкая, румяная молодуха с хитрым прищуром. Идёт именно к вечеру, когда Гаврила во дворе на лавке сидит. Сядет рядом, засмеётся звонко, будто колокольчик.
Один раз Дуся увидела, как Агафья тронула Гаврилу за рукав. У Дуси внутри всё вскипело. Свекровь Меланья тоже примечала.
— Ходит, стерва, — прошипела старуха, глядя в окно. — Ты гляди, Дуська. Слепой он, слепой, а чувствует бабу. Уведёт ведь, ежели ты не поговоришь с ней... по-свойски.
— Поговорю, — коротко бросила Дуся. — И с Гаврилой нашим поговорю.
За ужином сели втроём. Гаврила первым нарушил тишину:
— Чего носы повесили? Мать, ты чего не ешь?
Меланья переглянулась с невесткой и выскользнула из-за стола.
— Пойду корову проверю.
— Дуся, — Гаврила нащупал её руку. — Обидел кто?
Дуся отдёрнула ладонь, будто обожглась.
— А тебе какая забота? Сиди, с Калитиной смейся. Я, видишь ли, не весёлая.
— О Господи, — Гаврила даже улыбнулся. — Дусь, да у неё ж ветер в голове. Ну посидит минуту, анекдот расскажет. Скучно же мне, ты на работе, мать спит...
— Скучно?! — Дуся встала, и стул отлетел к стенке. — Тебе скучно с женой?! А с чужой бабой весело? Всё, Гаврила. С этого дня сиди дома. Я тебя веселить буду.
— Ты чего удумала? — в голосе мужа зазвенела злость. — Я тебе не игрушка. Я человек свободный! С кем хочу — с тем и смеюсь.
— Свободный?! — Дуся схватила со стола алюминиевую ложку. — Да я тебе покажу свободу, червь огородный!
Она размахнулась и со всей дури засадила ложкой Гавриле в лоб.
Силы у неё было на троих мужиков. Худой Гаврила мотнул головой, в глазах у него мелькнуло изумление, и он — мешком — рухнул под стол.
— Гавря! — заорала Дуся, бросаясь к нему. — Гаврилушка!
Вбежала Меланья.
— Маманя, я мужа убила! — заголосила Дуся, трясясь всем телом.
Меланья подошла, перекрестилась, наклонилась к сыну. И охнула:
— Дуська! Иди сюда! Он глаза открыл!
Гаврила лежал на полу, моргал, щурился от лучины, что горела на столе. Потом сел, тряхнул головой и уставился на жену.
— Дуся… — выдохнул он. — Я тебя… вижу! И мать вижу! А ты… ты, мать, похудела что ли?
Меланья всплеснула руками:
— Ну, Дуся, удружила! — хмыкнула она. — Ложкой-то, вишь, не только убить можно, а и вылечить. Чудо, да и только!
…Через три дня они вернулись из областной больницы.
Врач, пожилой профессор с лупой в руке, тщательно осмотрел Гаврилу: светил в зрачки маленьким фонариком, задавал вопросы, заставлял следить за пальцем. Наконец откинулся на спинку стула и развёл руками.
— Феноменально, — произнёс он тихо. — Контузионная слепота, гематома в затылочной доле. Удар… он, похоже, сместил гематому, снял отёк с зрительного нерва. Случай один на миллион. Я бы не поверил, если бы не видел своими глазами.
Гаврила вышагивал по кабинету в новых чёрных очках — на ярком свету глаза ещё болели — и улыбался до ушей.
— Моя Дуся — целительница! — хвастался он. — Кому ещё так повезёт?
— Скажите, доктор, — спросила Дуся, волнуясь. — А эта… слепота эта… может обратно воротиться?
— Исключено, — улыбнулся профессор. — Организм восстановился полностью. Но прошу вас: больше мужа ложкой не лечите.
Весной 1948‑го Дуся родила мальчика. Крепыша, светлоглазого, в отца. Гаврила принял сына на руки, осторожно потрогал крошечные пальцы, провёл ладонью по мягкой головке.
— В меня пошёл, — прошептал он. — И глаза — точь‑в‑точь мои. Будет, видать, таким же непоседой. Да и гармонист из него выйдет — пальцы уж сейчас такие цепкие!
А Меланья Фроловна, глядя, как невестка баюкает внука, сидя на лавке у окна, вытерла слезу и пошла ставить самовар. В избе пахло свежим хлебом и берёзовыми дровами, а за окном пели первые весенние птицы.
Потому что в этой семье отныне всё стало хорошо. По‑настоящему.
