Пятьдесят — не сто
Маргарите во вторник стукнуло пятьдесят. Она сидела на кухне, пила чай и пыталась привыкнуть к этой мысли, как привыкают к новой, неудобной обуви — жмет, натирает, а деть некуда.
В детстве ей казалось: пятьдесят — это древняя старуха в платке, которая вяжет носки и кряхтит: «Ох, коленки ломит».
А теперь Маргарита глянула в зеркало в ванной и усмехнулась: нет, не бабка. Спина не ноет, ноги сами несут в магазин за скидками, даже танцевать еще можно — если колени не подведут.
Но в голове — будто светофор сломался. Горит красный. Пятьдесят. Поезд, мол, дальше не идет, всем выходить.
И тело, конечно, уже не то, что в тридцать. Расползлось, налилось тяжестью в бедрах, будто туда песок насыпали. В зеркало глядеть не хотелось не от страха — от стыда. Стыдно перед той, вчерашней Маргаритой, которая без маникюра даже мусор не выносила.
А теперь — лень-матушка накрыла волной: утром не накрасилась — и ладно, вечером крем забыла — и бог с ним. В бухгалтерии все свои, не принцы.
В обед потащилась с девчонками в гипермаркет. Ну, какие девчонки — с такими же тетками: у одной давление, у другой свекровь заболела, у третьей сын-оболтус опять двойку по математике приволок. И все трое в голос обсуждают: какой творог лучше брать — обезжиренный или с повышенным содержанием кальция? Прямо как будто это им и вправду поможет моложе стать.
В очереди на кассу Маргарита встала с тележкой и сначала просто пялилась в спину мужчине перед ней. Спина как спина, серая куртка, плечи широкие. А потом до нее донесся запах — дорогой, терпкий, с древесными нотками. Так пахнет тот, кто не экономит на себе. Она даже носом потянула, как кошка на сметану.
И в этот момент он обернулся — и у нее челюсть отвисла. Лет сорок, не больше. Одет с иголочки, стрижка — волосок к волоску.
Он глянул на нее мельком, второй раз — уже внимательнее. И Маргариту будто кипятком ошпарили. Руки! Господи, руки! Она опустила глаза и обмерла: на ручке тележки лежали пальцы с облупившимся лаком. Лак слез еще в субботу, а она ходила, думала — сойдет, никто не увидит.
Она дернулась, будто тележку током ударило. Руки — за спину. Только бы не заметил. Только бы не увидел.
Подошла ее очередь. Маргарита выкладывала на ленту кефир, батон, масло — и кожей чувствовала его рядом. Он собирал пакеты. Руки красивые, ухоженные, ногти — загляденье.
— С вас тысяча двести тридцать, — кассирша даже глаз не подняла.
Маргарита полезла в кошелек. И в этот момент мужчина, который произвел на нее такое впечатление, наклонился прямо к ее уху. Близко. Она даже дышать перестала.
— Знаете, — тихо сказал он, — вы удивительно красивая.
Она замерла с пятитысячной купюрой в руке. Сдачу не взяла. Пакет не закрыла. Стояла с открытым ртом. А он улыбнулся, подхватил свои покупки и вышел.
— Женщина, сдачу-то возьмите! — кассирша протянула деньги.
Маргарита взяла сдачу. Вышла на улицу, прищурилась — и успела заметить, как черный джип выруливает с парковки.
Остановилась у входа с пакетом, посмотрела вслед машине и улыбнулась.
— Ты чего застыла? — окликнула ее та, у которой давление. — Обед заканчивается, пошли.
Маргарита переложила пакет в другую руку и пошла за девчонками. Шла и думала: он сказал ей, пятидесятилетней тетке с облезлым маникюром, что она красивая. Чужой человек — зачем ему врать?
Вечером достала из шкафа пилочку, лак, ножницы, апельсиновую палочку. Села за кухонный стол, включила лампу — и полтора часа колдовала над руками. Смыла старый лак, обрезала кутикулу, подпилила ногти. Покрыла персиковым — из флакончика, который пролежал без дела два года.
Легла спать и в темноте улыбнулась. А что, пятьдесят — не сто. Руки теперь в порядке. И пусть все смотрят. Хоть принцы, хоть не принцы.
Друзья, спасибо, что дочитали эту историю до конца. Маргарита — собирательный образ, в ней есть каждая из нас. Или наши мамы, подруги, коллеги. Пятьдесят — не приговор, а повод напомнить себе: мы красивые, даже если забыли покрасить ногти.
