Ключ под ковриком ч.2
Ноги сами принесли его туда. В тот самый дачный массив. Он узнал крышу из дранки ещё издали.
Мелькнула мысль: зря тогда стекло разбил.
Но окно было цело. Кто-то приезжал и вставил новое стекло. В дровяном сарае обнаружилась гора дров, наколотых для растопки.
Дверь, как и в прошлый раз, придавлена поленом.
Санек зашёл на веранду. На столе лежал листок. Почерк тот же:
«Ключ под ковриком. Консервы на полке, картошка в погребе. Топите печь осторожно. Тёплая одежда в комнате на диване. Берите, если нужно».
Он достал ключ, открыл дверь. На диване лежала стопка: старый тулуп, шерстяной свитер без дырок, вязаная шапка. На полу — ботинки.
Не новые, но крепкие. Изнутри торчали заштопанные шерстяные носки.
Переоделся, нашёл в погребе картошку, растопил печь. Поел горячего, выпил чаю и задремал.
На следующее утро кто-то постучал.
— Открывайте. Я здешний председатель, Михаил Петрович. Ты, парень, кто будешь?
— Племянник я хозяина, — ответил Санек.
— А надолго?
— Не знаю. Может, и надолго.
— Слушай, добрый человек. Сторож нам нужен. Наш ногу сломал, говорят, на четыре месяца минимум. Пятнадцать тысяч в месяц — не фонтан, но если жить останешься — подспорье.
— Жить буду. И аванс бы хорошо.
— Держи две тысячи. А вечером приходи, обмоем знакомство. Я через три линии с женой живу, дом с красной крышей. Баню натопим.
Санек сунул деньги в карман.
Вечером пошёл к председателю. Жена его, Антонина Фёдоровна, оказалась женщиной суетливой и жалостливой. Санек попарился в их бане, напился чаю с сушёной малиной, наелся щей.
— Чего вы зимой-то на даче? — спросил он.
— Квартира в городе маленькая. Хрущёвка, две комнаты, кухня — не развернуться. Сын с женой и внуками, дочка с мужем. Детям тесно. А мы — пенсионеры, дом у нас зимний, до станции полтора километра. Вот и живём на даче круглый год, чтоб никому не мешать.
Председатель помолчал, потом спросил:
— А ты-то как здесь оказался?
— С жилья попросили. Мачеха с дочкой.
— Бывает, — вздохнула Антонина Фёдоровна и сунула ему кулёк с пирожками на прощанье.
Зимой Санек работал сторожем: обходил участки, проверял замки, расчищал дорожки. Жил в домике, где впервые переночевал. Печь топил — тепло держалось до утра.
Раз в неделю ходил на станцию за продуктами. Картошка в погребе была — хозяин оставил.
Председатель с женой тоже иногда подкармливали.
Весной узнал от соседки: хозяин приезжал в сентябре, окно застеклил, дрова наколол, а под Новый год его не стало.
Наследники пока не объявлялись.
Санек ничего не сказал. Только кивнул.
А на следующий день собрался и пошёл в церковь, в посёлке у станции. Наскрёб мелочи на свечку, подошёл к иконе, перекрестился — как отец когда-то учил, широким крестом. И прошептал:
— Упокой, Господи, душу раба твоего…
Имени он не знал. Так и сказал — раба твоего, имя которого Тебе одному ведомо. За то, что приютил, накормил, обул. Прости меня, дурака, за стекло.
Постоял молча. Вышел.
Прошло четыре года
Николай перебрался в новый дом.
Небольшой сруб поставил рядом с участком председателя. Участок взял в рассрочку, отдал за три года — недорого уступили.
Старый домик не бросил. Проверял печь, подметал пол, подправлял крыльцо.
Собрался в город. Продать яблоки, купить краски. Заночевал у Кати. Она буфетчица на станции. Встречались.
Перед отъездом зашёл в старый домик. Оставил на столе записку:
«Ключ под ковриком. Консервы на полке, картошка в погребе. Печь топите аккуратно. Тёплая одежда в комнате, берите, если надо. Уходя, закройте дверь и положите ключ на место».
Закрыл дверь, сунул ключ под коврик, придавил веранду поленом.
