Одна месть на двоих ч.3
Вовка стоял посреди двора, глядя на железную дверь, за которой она исчезла. Воздух кончился — попытался вдохнуть, но лёгкие сдавило, и где-то глубоко внутри поднялась волна, горячая, солёная, рвущаяся наружу.
Сел в машину, не помня как. Очнулся уже за рулём: пальцы вцепились в кожу так, что костяшки побелели. Всё вокруг стало чужим — салон, где она ещё недавно смеялась, руки, которые гладили её плечи, его собственная жизнь, которая только что потеряла смысл.
Повернул ключ. Мотор взревел — не мурлыкал, как обычно, а рычал. Нога нажала на педаль до упора, машину бросило вперёд, Вовку вдавило в сиденье, и мир за окном смешался в жёлто-чёрную кашу.
Он не видел дороги. Хотел одного: чтобы рёв мотора заглушил её голос, чтобы скорость стёрла из памяти её глаза, чтобы вопрос «как отец мог?» перестал стучать в висках.
Стрелка спидометра дрожала — сто тридцать, сто сорок. Впереди показался поворот, за которым нет отбойника, только кювет и тополя. Отец всегда говорил, когда проезжали мимо: не сбросишь скорость — улетишь.
Руки начали поворачивать руль — накатанным, въевшимся в кровь движением, но на половине дуги Вовка отпустил его. Совсем.
Машину повело, фары выхватили стволы тополей — белёсые в свете, с корой, исполосованной трещинами, — они надвигались. В последнюю секунду он ударил по тормозам и крутанул руль в сторону. Колёса завизжали по гравию, машину бросило на обочину, подбросило на кочке, и она замерла в кювете, упёршись бампером в ствол тополя.
Двигатель заглох, и больше не заводился. В тишине стучало сердце — оглушительно громкое.
Он сидел, глядя на тополь, потом опустил голову на руки. Плечи дрожали. Сколько прошло времени, он не знал. Вытащил ключ, открыл дверь, вышел. Ночь стояла звёздная, вдалеке горели огни районного центра.
Вовка обошёл машину, упёрся руками в крыло, попробовал качнуть — колёса увязли в сырой земле. Холодный металл обжёг ладони, но он не шелохнулся.
Телефон зажужжал. Вовка даже не посмотрел на экран — сбросил. Мать.
Вовка поднял голову к звёздам. Где-то там, за горизонтом, его дом. Мать наверняка не спит, ждёт. Отец сидит на кухне, делая вид, что ничего не случилось.
«Ты знал, — мысленно сказал он отцу. — Когда я сказал про субботу, ты уже знал. И молчал».
Отец всегда умел молчать.
Вовка посмотрел на дорогу. До дома оставалось километров двадцать — пешком часа четыре. Захлопнул дверь, запер, сунул ключ в карман. Постоял секунду, глядя на тёмную дорогу, и пошёл по обочине, не оглядываясь.
Ветер дул в спину, где-то за полями светлел рассвет. Куртка отсырела от росы — он только сейчас это почувствовал, когда холод пробрался под рубашку.
Отец научил его чувствовать грань между контролем и потерей управления. Теперь Вовке предстояло перейти другую грань — ту, где начинается взрослая жизнь, в которой отец оказывается не героем, а просто человеком — слабым, обыкновенным.
Он шёл, не сбавляя шага, и впервые в жизни не знал, что скажет отцу, когда войдёт в дом. Знал только, что прежней жизни уже не будет.
Спасибо всем, кто не поскупился на лайки — так я вижу, что вы со мной. Если хотите обсудить поступки героев — комментарии открыты.
