Совет колдуна, как всегда быть при деньгах ч.1
Когда жизнь Виктора превратилась в пепел, он вспомнил о горах. Буквально.
Квартира в панельной девятиэтажке сгорела за сорок минут. Он стоял посреди двора, сжимая в руке паспорт — единственное, что успел схватить с тумбочки в прихожей, да еще конверт, который так и не распечатал. Письмо было мятое, со штемпелем горного райцентра, оно лежало поверх паспорта, когда Виктор выбивал ногой дверь, уже задыхаясь в дыму.
Развод, увольнение, а теперь еще и это. Ни жены, ни работы, ни дома. Дно пробито, и оттуда даже не тянуло сыростью — оттуда тянуло космической пустотой. В такие моменты или в петлю, или к черту на кулички.
Виктор разорвал конверт дрожащими пальцами прямо там, во дворе, под вой сирен. Дядька Миша выводил карандашом, словно боялся, что шариковая ручка порвет бумагу: «Приезжай, Витя. Места много, воздух чистый. Отдохнешь».
Дядька с теткой жили высоко в горах, в селе, где время текло иначе. Козы, огороды, сенокос вручную. Телевизор ловил не всегда, приходилось постоянно крутить антенну, а интернет существовал только в райцентре — за сотню километров петляющих серпантинов. В детстве Виктор любил эту глушь. А потом вырос и забыл о ней, как забывают дорогу туда, где давно уже не живут.
Он снял с карты остатки налички, запер сгоревшую квартиру и уехал. От тоски, от вони гари, от себя самого.
Родичи встретили по-свойски. Накормили — и давай грузить работой. Копай, таскай, чини, пили. Виктор вкалывал, пока спина не начинала гудеть, и это работало: мысли сворачивались, отключались. Но энергия ещё оставалась, хозяйство у дядьки небольшое, и он, дурак, навязался к соседу.
Сосед — старик. Тощий, молчаливый. Кожа мятая, как газета, которую жевали, а потом выплюнули. Звали его Румын. Просто Румын, и всё.
Когда тетка услышала, куда он собрался, она побелела. Лицо выцвело, даже губы серыми стали. Перекрестила его трясущейся рукой, вцепилась в запястье:
— Не смей! Не ходи к нему! Он... он нелюдь!
Виктор хмыкнул. Деревенщина, мать её. Сглазы, порчи, заговоры на дохлых мышах. Тетка чуть не ревела, дядька молчал, хмурился. А вечером, за ужином, рассказал.
— Объявился он тут лет двадцать назад, — дядька скребанул ложкой по дну тарелки, на Виктора не смотрел. — Утром бабы вышли скотину встречать, а он посреди улицы лежит. Весь в крови, рожа разбита, еле дышит. Чужой. Никто его не знал.
Председатель хотел в район ехать, милицию вызывать. А тут Лючия вмешалась. Бабка старая, травами лечила, шёпотом заговаривала. Забрала его к себе. Выходила. А когда померла — он в её хате и остался. Живёт один. Мотоцикл купил, хозяйство завёл. Мужики удивлялись: откуда деньги? Митрий, дурак, пристал к нему с расспросами.
Дядька замолчал.
— И что? — не вытерпел Виктор.
— А наутро Митрий на ровном месте споткнулся и ногу сломал. В двух местах. С тех пор хромает. — Дядька поднял глаза, тяжёлые, как камни. — Ты это... не лезь. Не дразни.
Виктор отмахнулся. Совпадение. Кому верить — деревенским бабкам?
Но к старику присматривался.
Работали молча. Румын показывал пальцем — Виктор делал.
Как-то копался он в огороде, лопата сломалась, понадобилась новая. Подошёл к окну, чтобы окликнуть хозяина, — и застыл.
Старик стоял спиной к стеклу, перед столом. На столе — россыпь денег. Мятые бумажки, мелочь, всё в кучу. Румын не считал. Он медленно водил над деньгами сухой веткой полыни. Раз. Два. Три. Крест-накрест.
А потом три раза сплюнул через левое плечо.
Виктор отшатнулся от окна. Сердце колотилось где-то в горле. Чушь? Конечно, чушь. Но из детства, из бабкиных сказок, всплыло: так порчу снимают. Или наводят. Или деньги привораживают.
В ту ночь он не спал. Ворочался, слушал, как ветер гоняет по крыше сухие листья. А под утро, выйдя во двор заметил его. Румын крался вдоль плетня со старым рюкзаком за плечами, уходил в сторону леса, туда, где чернела пасть старой штольни.
Ноги сами понесли Виктора за ним. Глупо. Опасно. Но любопытство оказалось сильнее страха. Продолжение⬇️
