Медведица не ушла. Неделю она кружила вокруг деревни. По ночам подбиралась к сараю — утром смотришь, всё в свежих царапинах, земля вокруг истоптана. Днем уходила в лес, но недалеко. В огородах все перерыла, ульи разнесла. Мужики с ружьями выходили, стрелять боялись — грех, да и зверь хитрый, на глаза не показывается.
Вечером, на закате, видели её разок. Вышла из лесу на опушку, села, смотрит в сторону деревни. Долго смотрела. А солнце сзади светило, и видно стало: на загривке у неё белый клок, будто снег среди черноты. Так и прозвали её про себя — Белогривая.
И по следам потом признавали: этот след её, Белогривой, потому как на передней лапе палец кривой, приметный.
Прохор матерился, а уперся: не отдам. Люди советовали — отпусти звереныша, пока беды не вышло. А он ни в какую.
Беда пришла к другим.
В соседней деревне молодуха Дуняша с пятилетним сынишкой Егоркой в лес пошли. За земляникой. Место там ягодное, недалеко от того березняка, где Прохор медвежонка спер.
Дуняша посадила Егорку под дерево, наказала сидеть смирно, а сама рядом ходит, ягоду собирает. Увлеклась. Вдруг слышит — сын кричит: «Мам, глянь, мишка!»
Обмерла Дуняша. Глянула — а из кустов медвежонок вылезает. Худой, взъерошенный, шерсть клоками. Видать, двойня у той медведицы была. Одного Прохор уволок, а этот при матери остался.
Успела Дуняша крикнуть сыну: «Лезь на березу, Егорка, лезь!» Медвежонок, увидав людей, от страха на соседнюю березу метнулся. Егорка — на свою полез. Застыл на ветке, ствол обхватил, дышать боится.
А Дуняша бежать не успела. Из кустов вылетела туша. Медведица ударила её в спину, сбила с ног, повалила. Дуняша успела заметить: на загривке у зверя белый клок, будто снег среди черной шерсти. Та самая, Белогривая, что ночами под сараем выла.
Дуняша закричала, но крик захлебнулся. Медведица не стала рвать. Схватила зубами за одежду и поволокла в овражек. Там, рыча и кося глазом на мальчишку, стала заваливать её мхом, ветками, листвой. Живьём закапывать.
Егорка видел всё. Видел, как замолкла мать, как медведица кружит рядом, ягоды ест, не уходит. Сидел мальчонка на березе, ствол обнимал, и плакал беззвучно. А на соседней березе медвежонок сидел, тоже затих, только сопел и на мать поглядывал.
Так прошло с полчаса, а может, и больше. Медведица, убедившись, что добыча не шевелится, подошла к березе, где её детёныш сидел. Тот спустился, подбежал к ней, тыкался мордой в бок. Медведица лизнула его, постояла, посмотрела в сторону Егорки и повела своё чадо вглубь леса.
И тут Егорка, пятилетний пацан, слез. Ноги не держали, зубы стучали, а он побежал. Бежал до деревни, падал, вставал и снова бежал, орал так, что у самого сердце заходилось.
В деревню он влетел синий, упал на крыльце, только и выдохнул: «Маму медведь закопал».
Мужики схватили ружья, вилы, кто-то за егерем побежал. Толпой кинулись в лес. Дуняшу нашли, откопали. Живую. Бледную, без сознания, со сломанной спиной, но живую. Она все это время под ветками лежала, боялась дышать.
Дуняшу в больницу увезли, месяц лежала, но на ноги встала.
А Прохора тем же днём мужики прижали. Подзатыльников надавали, матюгами обложили. И сам он, трясущийся, понес медвежонка в лес. Под присмотром отнес и оставил, бегом назад. Говорят, медведица нашла его быстро. И в деревню приходить перестала.
Долго еще деревенские бабы боялись в одиночку ходить, все оглядывались да Егорку вспоминали. Герой, малец. Мать спас.
Докурил Кузьмич папиросу, притушил о край лавки.
— Вот так, — говорит. — Мамки, они за дите свое кого хошь закопают. И звериные, и человечьи. Любовь эта, она разбирать не будет, где свой, где чужой. Ей главное, чтоб детеныш жив остался.
А Прохор тот потом лет пять в лес не ходил. Боялся. И правильно. Потому что лес, он помнит. И прощает не сразу.
