До райцентра добиралась на попутках. Водила-дальнобойщик, пожилой, с усталыми глазами, глянул на её живот и ничего не спросил. Только сказал: «Садись, девонька, довезу».
Бабушка Вера открыла не сразу. Сначала глянула в глазок, потом загремела засовами. Увидела — и всплеснула руками.
— Ох, милая моя, да как так-то?
И всё. Ни криков, ни упрёков. Только руки у неё задрожали, когда она сгребла Любу в охапку, прижала к груди.
— Ну, да что теперь судить, проходи, Любаша, будем чай пить с пирогами, расскажешь всё по порядку!
Любаша.
Давно её так никто не называл.
Внутри разлилось тепло.
Захотелось плакать, уткнуться в бабушкин халат и реветь, реветь, пока всё плохое не вытечет слезами. Но она только вздохнула поглубже, переступила порог и шагнула в тепло.
Слухи, конечно, поползли. Небольшой посёлок у трассы, свои всё про всех знают. Бабки на лавочках шушукались, качали головами: в пятнадцать лет и с пузом, нагуляла, матери с отцом не нужна, куда школа смотрит, ужас-ужас.
Люба плевать хотела.
Она устроилась в ночное кафе гардеробщицей. Что ещё оставалось? Ночью музыка гремит, мужики поддатые подмигивают, шуточки отпускают. Внимания — море. Она шла домой под утро и думала: вот она, жизнь. Весёлая.
Живот она прятала под широкой одеждой. Мужики, может, и замечали, но вида не подавали. Мало ли — может, толстая, может, так выпирает. Не их дело.
Бабушка только вздыхала.
— Любаша, девочка моя, пожалей ребёночка, скоро уж родится! Не гоже в ночь работать, сиди дома! — укрывала её пледом на рассвете, гладила по голове дрожащей рукой. — Сроку-то три недели осталось!
Люба отмахивалась — мол, ерунда, я крепкая. Но по ночам, принимая тяжёлые дублёнки, ловила себя на мысли: а вдруг прямо здесь, среди этого чужого тряпья, и начнётся?
Так и вышло.
Схватки накрыли посреди смены. Она успела только схватиться за вешалку, а дальше — белые стены, сирена, чей-то голос: «Дыши, милая, дыши». Везли быстро, и Люба всё смотрела в потолок машины — серый, в мелких трещинах, и считала их, чтобы не думать о боли.
А потом — крик. Тонкий, злой, требовательный.
— Люба, смотри, какая девочка! Горластая! Крепкая! — чьи-то руки положили ей на грудь тёплый живой комок.
Люба смотрела и не узнавала себя. В груди поднималось что-то огромное, горячее, накатывало волнами — так, что дышать становилось трудно. Такого она не чувствовала никогда. Ни к матери, ни к Степану, ни к Лёхе. Это было другое. Настоящее.
— Девочка моя, — шепнула она, — Маленькая. Верочка. Ты будешь самой счастливой дочкой на планете.
И пальцем, осторожно провела по крошечной щеке.
Вера — она решила давно. Вера — в честь бабушки. Та заслужила.
Выписка была через неделю. Бабушка обещала прийти. Люба накрасилась, надела платье, которое бабуля сшила из старого своего сарафана, перешила, подогнала, чтоб красиво было.
Стояла у окна в вестибюле, ждала.
И вдруг сердце остановилось.
Он шёл через двор. В такой же куртке. Кожаной, грубой. Нёс цветы — огромный букет, жёлтые тюльпаны. Рядом бабушка семенила, улыбалась, плакала и смеялась сразу.
— Папка! — у Любы перехватило горло. — Папка Коля!
Она рванула к дверям, но на руках была Вера. Пришлось идти медленно, а хотелось бежать, лететь, упасть в эту куртку и задохнуться от запаха.
Отец распахнул руки. Шагнул навстречу. Осторожно, будто драгоценность, взял внучку. Заглянул в крошечное личико — и шёпотом, одними губами:
— Люба, доченька, поздравляю! И прости... прости меня! Я самый бестолковый отец на свете! Как мог не навещать тебя? Прости...
Она прижалась к нему. К куртке. К запаху дороги, табака, родного.
Поцеловала в колючую щёку.
— Папка! Да ты самый мой родной человек! Это же я бестолковая, я!
Слёзы катились по щекам, капали на одеяльце, в котором спала Вера. А отец гладил её по голове — той же рукой, тяжёлой и шершавой, как тогда, в семь лет, на табуретке.
— Ну-ка, развели тут сырость! — бабушка всплеснула руками, засмеялась сквозь слёзы. — Пора домой! Моей правнучке скоро кушать! А кто тут бестолковый — потом разберётесь!
Продолжение ⬇️
