Люба, ты не скучай ч.2
— Чтобы было всё помыто, поняла? — он пнул табуретку и ушёл в комнату, к матери.
Она помыла. Дотерпела до своей комнаты. Там, за дверью, упала на кровать, в подушку, и заплакала. Без звука, только плечи тряслись. Зайка оказался под рукой, она прижала его к лицу, уткнулась в плюшевый бок.
— Зайка, — шептала она. — Зайка, зачем он так? Я же ничего не сделала. Я уроки делала. Я хорошая. Я же хорошая?
Зайка молчал. Глаз его чёрный блестел в темноте.
В тринадцать она перестала быть хорошей.
Просто однажды поняла: а кому это надо? Матери плевать, Степан только рад, когда можно орать и тыкать, в школе учителя давно махнули рукой. Можно вообще ничего не делать. Можно просто жить. Или не жить — а так, быть.
Заброшки на окраине, компания таких же. Лёха — длинный, тощий, с глазами навыкате и улыбкой до ушей. Он первый полез целоваться, она оттолкнула, а потом сама потянулась. Потому что хоть кто-то посмотрел не неё не как на пустое место.
Они сидели на втором этаже заброшенного дома, в проёме окна. Внизу был пустырь, кучи мусора, ржавые гаражи. Солнце садилось, красиво так, оранжево. Лёха достал из-за пазухи бутылку, початую, мутную.
— Хочешь? Попробуй! Спёр у родичей, пока дрыхли. — он глотнул из горлышка, скривился, протянул ей. — Ух, крепкая!
Она взяла. Бутылка была тёплая, скользкая. Запах ударил в нос — противный, резкий.
— А, давай!
Глотнула. Обожгло горло, грудь, желудок. Закашлялась. Лёха засмеялся, обнял за плечи, притянул к себе. От него пахло потом и той же водкой. И было почему-то хорошо. Голова закружилась, стены поплыли.
«Какой он красивый! — успела подумать она. — И обнимает так, что мурашки по телу!»
А потом провал.
Как добралась до дома — не помнила. То ли Лёха довёл, то ли сама доползла, вцепившись в перила. Помнила только, что пол качался, а в голове гудело, будто туда залетел шмель и не мог найти выход.
Утром мать хлестала мокрым полотенцем по чём попало — по спине, по ногам, по рукам, которыми Люба закрывалась.
— Чтоб больше не смела! Чтоб я тебя пьяную не видела! Думаешь, я не знаю, с кем ты шляешься? Знаю!
Люба молчала. Лежала лицом в подушку и молчала. Зайка валялся на полу — мать скинула его с кровати, чтоб удобней было хлестать.
Степан сидел за столом, пинал тапки и цедил сквозь зубы:
— Шалава растёт. Помяни моё слово.
Она отлежалась, умылась ледяной водой и снова ушла в свою жизнь — в заброшки, в прокуренные подъезды, в Лёхины объятия, которые с каждым разом становились всё короче и пьянее.
А через месяц её начало тошнить по утрам.
Сначала она думала — отравилась чем-то, ели вечером всякое. А когда поняла — села на пол в ванной, прижала Зайку к груди и просидела так час, глядя в одну точку.
Матери сказала не сразу. Тянула до последнего, пока юбка не перестала сходиться на животе. А когда сказала — мать сначала побелела, потом закричала так, что, наверное, во всём доме лампочки замигали.
— Дура! Бестолковая! Да как же ты так?! Кто? Лёшка этот?
Люба молчала. А что говорить — сама не знала, как так вышло.
Степан сидел за столом, смотрел исподлобья мутным взглядом. Вдруг — бах! Кулаком по столу, чашки подпрыгнули.
— Потаскуха! Вали туда, где тебя обрюхатили!
Она не сразу поняла, что он сказал. А когда поняла — внутри всё оборвалось. Руки затряслись. Она собрала сумку, накидала что попало, выскочила в коридор. Мать кричала вслед что-то, но Люба уже бежала вниз по лестнице, слыша только стук своих каблуков и грохот в груди.
Бежала К Лёхе. Нажала звонок у черной дерматиновой двери.
Дверь открыла Светка. Из соседнего двора, крашеная, с наглой рожей. Стояла в дверях, подперев косяк.
— Иди отсюда! — сказала, не скрывая удовольствия. — И не вздумай нам мешать!
А Лёха даже не вышел. Слышно было, как у него в комнате музыка играет, и голоса, и смех.
Люба стояла на лестнице, сжимая ручку сумки. Пальцы занемели. Зайка был внутри, завернутый в старую кофту. Она взяла его, потому что без него нельзя. А больше никого и не было.
#рассказы
Продолжение ⬇️
