Люба, ты не скучай ч.1
Отцовская куртка была грубая, кожаная, с облупившейся кнопкой на кармане, и от неё пахло стылым воздухом, табаком и ещё чем-то таким, от чего хотелось зарыться носом и не вылезать. Он присел на табуретку рядом, и табуретка знакомо скрипнула. Ладонь отца легла на детский затылок.
— Люба, ты не скучай, так надо. Потом, когда подрастёшь, поймёшь.
Она не хотела понимать потом. Она хотела сейчас. Чтоб отец никуда не уходил. Чтоб не собирал этот дурацкий рюкзак с порванной лямкой.
— Папка Коль! — она вцепилась в куртку, пальцы увязли в брезенте, сжали изо всех сил, будто могли удержать. — Возьми меня с собой! Я сейчас, я быстро, только Зайку захвачу!
Она соскочила, понеслась к кроватке, где на одеяле, привалясь ухом к подушке, сидел Зайка. Один глаз у него был чёрный, пуговичный, другой болтался на нитке. Ухо висело чуть не до лапы, на спине шов разошёлся, и лезли серые комки ваты. Она схватила его, прижала к груди и обернулась.
А в комнате уже никого не было.
Только шаги. С лестничной клетки. Вниз. Гулко, часто, не догонишь.
— Папка... — шепнула она в Зайкино ухо, в то, которое держалось.
Шаги стихли.
Она не помнила, как уснула. Лежала на койке, вдыхая носом отцовский запах, который ещё витал в комнате, и Зайка лежал рядом, прижатый к животу. Снилось что-то серое и липкое, от чего хотелось проснуться, но сил не было.
А утром пришла мать. Не одна.
Мужик был небритый, стриженый наголо, в штанах мятых, в рубахе несвежей, и от него пахло другим. Не дорогой. Чем-то кислым и чужим.
— Вот, Любка, знакомься — это твой отец! — мать сказала это звонко, будто радовалась. — Прошу любить и жаловать! А про прежнего папку забудь, он того не стоит!
Люба смотрела на мужика. Мужик смотрел на неё. Глаза у него были мутные, как у рыбы на прилавке.
— Ты, это, дочка, не смотри так на меня, я этого не люблю! — он осклабился, и стало видно, что передних зубов нет. — Лучше подай мне тапки! А ты, мать, давай на кухню, кинь на стол чё пожрать!
— Ой, Степан, да я мигом! — мать подмигнула Любе.
Подмигнула.
Будто это игра. Будто всё понарошку.
Люба стояла, держа Зайку за здоровую лапу, и смотрела, как мать упорхнула на кухню, как Степан плюхнулся на тот самый стул, где вчера сидел папка Коля, как он закинул ногу на ногу и ждал тапки.
Она не подала.
Она развернулась и ушла в свою комнату. Маленькую, узкую, с одним окном в стену соседнего дома. Закрыла дверь, села на пол, посадила Зайку на колени.
— Ничего, — сказала она ему шёпотом. — Папка Коля вернётся. Он обещал. Потом, когда я вырасту.
Зайка молчал. Он всегда молчал. Только смотрел чёрным глазом и слушал.
Жизнь потекла. Криво, вкось, как то Зайкино ухо, что болталось на честном слове.
Дом пропах куревом.
Сигаретный дым висел под потолком сизыми космами, смешивался с запахом пережаренной картошки и дешёвого портвейна. Мать дымила теперь сама, смеялась громко, не своим голосом, и всё время говорила Степану «Стёпа», а он пинал тапки под стол, тряс пустой бутылкой и орал, чтоб тащила ещё.
Люба научилась не слышать.
Она приходила из школы, закрывалась в комнате, делала уроки, если удавалось, а чаще просто сидела с Зайкой. Рассказывала ему про девчонок в классе, про училку по русскому, которая всё время тыкала указкой в доску и кричала «Садись, два!». Зайка слушал. Он был хороший слушатель. Не перебивал, не лез с советами, не бил по щекам.
Степан первый раз ударил её через полгода.
Посуда после застолья стояла немытая гора. Раковина была забита тарелками с присохшим жиром, и Люба не помыла — она делала уроки, ей задали много, она правда не успела. Степан ввалился на кухню с перегаром, глянул на раковину, потом на неё.
— Я чё сказал? — спросил он тихо.
Она молчала. Смотрела в пол.
Удар пришёлся по щеке.
Звонко так, с размаху. Голова мотнулась, в ухе зазвенело, и воздух кончился. Она стояла, открывала рот, а вдохнуть не могла. Только хватала, хватала, как рыба, и смотрела на него. Не со злостью даже — с удивлением. Он что, правда? Он что, может?
Продолжение ⬇️
