Медведь-шатун ч.1
Егор Кузьмич жил с тайгой в тихом согласии. По вековому уговору: лес даёт пропитание, человек берёт ровно столько, сколько нужно, — с благодарностью и без жадности.
Но в тот день безмолвный договор дал трещину. Даже снег под лыжами захрустел иначе — незнакомо, почти предупреждающе.
След у барсучьей норы был даже не след. Колея, будто здоровенный мешок с мукой волокли. Отпечаток лапы — с суповую тарелку, когти полосовали снег, как грабли. Медведь-шатун. Такого в деревне боялись больше, чем пожара.
Деревня затаилась. С крайнего двора видели, как косолапый стоял на краю огородов — тёмная громада на фоне сосен, смотрел на дым из труб.
А вечером недосчитались Пашки. Соседского мальчишки. Сбегал за санками к горке — и не вернулся.
Обыскали все задворки, прочесали овраг за деревней — пусто. Думать о самом страшном вслух не решались, но оно уже висело в морозном воздухе, тяжелее тумана.
Детвору загнали в избы, собак взяли в сени. Ставни закрыли.
Мужики собрались утром в избе у Федосеева, пахло махоркой. Молодые, Санька да Витька, горячились: «Да всем миром, с топорами! Загоним, гада!».
Но старик Онисимыч, костлявый, с трясущимися руками, ударил костылём об пол:
— Дурачье. Толпой вы его только спугнёте в чащу. А там он вас поодиночке, как куропаток. Пойдет в драку — не остановите. Пулю от вил не отличит. Нужен один ходок. Один стрелок. Чтобы тихо подобрался и наверняка.
Все замолчали. Стрелять-то многие умели, но не так, чтоб с одного раза положить матёрого зверя в сорокоградусный мороз, когда пальцы примерзают к металлу, а в глазах от холода слезится. А ноги... У кого колени, у кого одышка. На лыжах за шатуном угнаться — силы нужны и сноровка.
Взгляды сами собой потянулись к Кузьмичу. Он сидел на лавке у печи, молча дымил самокруткой, глядя в пол. Самый старший из ходоков, да, но он и лося бил — с двухсот шагов пулю под лопатку загонял, не мазал. И по тайге он ходил тише ветра, слышал то, чего другие не слышали. И не подводил никогда.
Кузьмич поднял глаза, обвёл избу тяжёлым взглядом. Кивнул. Коротко, без слов. Не геройство. Суровая, мужская арифметика: кто может — тот должен.
Кузьмич постоял на краю леса, глядя на тропу, уходящую в чащу. Сплюнул на снег.
Вынул из кармана ватника кисет с махоркой и газетную полоску. Не торопясь, свернул толстую, крепкую цигарку, ловко работая пальцами в грубых шерстяных перчатках.
Потом достал жестяную коробочку, чиркнул спичкой о подмётку валенка, прикурил.
Первую затяжку пустил в морозный воздух, глядя на след. Ну что, косолапый, погнали. Докурил почти до конца, осторожно придавил тлеющий окурок о замшелый камень у тропы. Остатки табака стряхнул в снег.
Рука сама нашла шейку ложи у трёхлинейки. Большим пальцем щёлкнул предохранитель вниз.
Резко дёрнул затвор на себя и тут же отпустил — патрон в патроннике блеснул и сел на место. Заряжено.
Охотник провёл ладонью по холодному стволу, проверяя, не налип ли снег в мушку. Всё чисто.
Перекинул винтовку за спину на ремень. Дёрнул лямки рюкзака, притягивая к спине привычный груз: запас патронов, флягу, краюху хлеба, кусок сала. Кисет и спички — в нагрудном кармане. Потрогал нож на поясе. Всё на месте.
Шагнул в след и пошёл.
Идти было легко. Наст крепкий, лыжи не проваливались. Но внутри всё сжалось в холодный, твёрдый узел. Шатун не петлял. Шёл прямо, будто по намётанной тропе.
Прямиком в бурелом, где поваленные лиственницы лежали грудой, как рёбра скелета.
Именно это и било по нервам. Голодный зверь должен метаться. А этот шёл с уверенностью. Твёрдо.
На лёжку свою ведёт, – подумал Кузьмич. – Значит, силы на исходе. Или на тропе засаду готовит.
Палец лёг на спусковой крючок.
Уши ловили каждый звук. Но чаща молчала. Ни птицы, ни зверя. Воздух будто замер и застыл, превратившись в хрупкое стекло, готовое треснуть от первого же звука.
Лес редел. Впереди чернел вход в ветровал. След вёл прямо туда. Кузьмич остановился в двадцати шагах, за стволом упавшей ели. Снял рукавицу, подышал на пальцы.
Продолжение ⬇️
