Злой дед ч.1
Анатолий Семёныч был законченным, эталонным ворчуном. Он был виртуозом, мастером язвительного замечания, солистом в хоре повседневности, дирижировавшим соседской жизнью с помощью одного лишь брюзжащего баса. Его репертуар был обширен и точен.
Двум девчонкам с дымящимися палочками в руках на лавочке он, проходя мимо, бросал сквозь зубы: «Курицы! На юбки материала не хватило что ли? Устроили тут дымовую завесу, воняете, как пепельницы».
Соседке Елене Павловне, даме почтенных лет и неизменного маникюра, цокал языком: «Вам бы, Елена Павловна, на погосте место уже присматривать, а вы всё пудритесь да лакируетесь».
На стандартное «Добрый вечер» от соседа с третьего этажа отзывался так: «Какое уж тут доброе, слякоть по колено. И живот-то ты, Михалыч, распустил. Жена, видать, пирогами травит».
Казалось, сердце у него затянуто толстой, потрескавшейся корой, сквозь которую не просочиться ни капле доброты.
Но странное дело: сын его, Сергей, которого Анатолий Семёныч величал «недотёпой без царя в голове», живя на другом конце города, каждую субботу навещал отца с гостинцами.
А на шестидесятилетие пригнал новенькую «Сандеро», с кондиционером и подогревом всех сидений.
Невестку Иру, окрещенную «вертлявой пустышкой», Анатолий Семёныч терпел, хоть и ворчал. А та, между прочим, раз в две недели надраивала его берлогу до зеркального блеска и на прошлый февраль подарила навороченную стиральную машину.
«Подхалимаж», — фыркал старик, аккуратно протирая фасад агрегата сухой тряпочкой.
Даже кот у него был суровый — рыжий, матерый, с взглядом наполеоновского маршала. Звали его Барон.
На чужака, переступившего порог, Барон не шипел — сперва изучал, а потом либо молниеносно атаковал, либо с презрением удалялся.
Соседский стаффорд, двадцатикилограммовый крепыш, при виде этого огненного комка, гуляющего по двору на шлейке визжал, как щенок, и норовил спрятаться за хозяина. Решился подойти однажды — получил три шрама и пожизненную осторожность.
Все в доме к этому перманентному ворчанию и строптивому коту привыкли. Как к скрипу лифта или запаху щей из квартиры номер пять. Пока на этаже не появилась Нина Викторовна.
Она вселилась с двумя крошечными той-терьерами. Два комочка нервов и звонкого лая. Тоша и Феня.
Анатолий Семёныч уходил на работу (подрабатывал, паяя радиодетали в мастерской) — она с собачками спускалась. Возвращался вечером — она же, уже в сумерках, выводила их на променад.
«Баба-ёжка собачья, — ворчал Анатолий Семёныч, пробираясь по коридору мимо мельтешащих созданий. — Развела собачник. Весь двор загадили, твари малые».
«Здравствуйте, Анатолий Семёныч!» — звенел каждый раз её голос.
«Иди, иди со своими цуциками, — бурчал он в ответ, не глядя. — Терпеть не могу эту собачью мелочь».
И вот однажды утром её не оказалось на привычном месте. И вечером — тоже. И на следующее утро. Тишина в коридоре стала густой, непривычной. Ни звонкого «здравствуйте», ни торопливого топота крошечных лап.
Анатолий Семёныч, возвращаясь с магазина, замедлял шаг у её двери. Прислушивался. На второй день к вечеру он не выдержал. Поставил сумку, подошел и нажал на звонок. Тишина. Ещё раз, подольше. И тогда он услышал — слабый, протяжный стон.
Сердце у Анатолия Семёныча, противное, старое, ёкнуло где-то глубоко. Он стал звонить, не переставая, долбил кнопку, пока дверь не открылась. Нина Викторовна стояла, держась за косяк, серая, почти прозрачная. Глаза мутные от боли.
«Давление… сердце… — прошептала она. — Не могу до телефона дотянуться…»
Он не помнил, как набрал «03». Говорил коротко, чётко, называл адрес, возраст, симптомы. Пока ждал «скорую», налил ей воды, нашёл в кухонном шкафчике таблетки, на которые она с трудом указала пальцем. Усадил её в кресло, а сам присел на краешек табуретки рядом ⬇️
