Анна стояла на пороге директорского кабинета, и ей казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди и разобьется о натертый до зеркального блеска паркет. Последние несколько дней она жила в состоянии тягучего, липкого страха, и теперь этот страх материализовался в строгом, отстраненном взгляде Вероники Аркадьевны.
— Проходи, Аня, присаживайся, — голос директора школы был ровным, почти бесстрастным, и от этого становилось еще страшнее.
Девушка неслышно подошла к стулу и опустилась на его край, словно боялась занять слишком много места в этом просторном, наполненном авторитетом кабинете.
Она смотрела на портреты классиков в резных рамах, на стройные ряды корешков в книжном шкафу, на саму Веронику Аркадьевну — невозмутимую, в идеально сидящем костюме, воплощение успеха и незыблемого порядка.
— Знаешь, Аня, жизнь порой преподносит странные уроки, — начала директор, отодвигая в сторону папку с грозным видом. — Иной раз один необдуманный, импульсивный поступок может создать такую бурю, что кажется — все, конец, свет померк.
Аня сглотнула комок в горле. Она знала, о каком поступке идет речь. О том самом платье цвета спелой горчицы, которое на один вечер превратило ее из невидимой технички в объект всеобщего внимания, насмешек и, как она думала, навсегда похоронило ее скромные карьерные надежды.
Особенно тот момент, когда она увидела лицо завуча, Ольги Станиславовны — первой школьной модницы и жены крупного чиновника из мэрии. На ней было точно такое же платье.
Их взгляды встретились, и в глазах завуча мелькнуло неподдельное изумление, быстро сменившееся ледяным презрением. Это было хуже любых слов.
— Я… я не хотела никому мешать… — прошептала она, глядя на свои руки, привыкшие к швабре и тряпке.
— Хотеть или не хотеть — вопрос философский, — мягко, но твердо парировала Вероника Аркадьевна. — А мы имеем дело с фактами.
Твое появление на празднике в наряде, который, как всем доподлинно известно, стоит как твоя зарплата за полгода, да еще и в точности повторяющем туалет Ольги Станиславовны, вызвало… скажем так, нездоровый ажиотаж.
Она достала из папки несколько листов. Аня узнала тот самый коллективный листок, испещренный подписями учителей. Ей стало дурно.
— Мне поступили заявления. От работников столовой — о систематических недостачах, которые почему-то совпали с твоим новым обликом. От Сергея Петровича, учителя физкультуры, — о пропаже денег, предназначенных для инвентаря. Он, кстати, упомянул, что не раз заставал тебя в своем кабинете в нерабочее время.
— Я не брала ничего! Никогда! — вырвалось у Ани, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал громко и обиженно. — А в кабинете… я просто убиралась тщательнее…
Она не могла объяснить, что иногда, закончив мыть пол, она на секунду присаживалась в его кресло, чтобы просто посидеть, представить другую жизнь, почувствовать себя не уборщицей, а… человеком. Это звучало бы так нелепо и жалко.
— Не важно, что ты там делала, — покачала головой директор. — Важно, как это было воспринято. И воспринято крайне негативно. Педагогический коллектив в полном составе выражает тебе недоверие.
Глаза Анны наполнились слезами. Она представляла, как останется без работы, без своей каморки в общежитии, один на один с холодным, безразличным городом, который она так отчаянно пыталась покорить. Вся ее маленькая, хрупкая жизнь, построенная на тяжелом, но честном труде, рушилась из-за одного вечера глупого, девичьего тщеславия и злосчастного платья-двойника.
— Я понимаю, — тихо сказала она, глядя на узор паркета. — Я уйду. Напишу заявление.
Вероника Аркадьевна вдруг отодвинула папку с жалобами и, облокотившись на стол, посмотрела на Анну. Ее взгляд скользнул по лицу девушки, задержался на ее честных, полных отчаяния глазах, на стянутых в хвост простой резинкой волосах, стоптанных кедах.
— А почему, собственно, оно? То самое платье? — ее вопрос прозвучал неожиданно мягко.
Вопрос застал Анну врасплох. Она ожидала гнева, ультиматумов, а не этого.
