Цыганский бахт: кого выбирает удача
Зависть — тяжкий камень на сердце. Особенно для Анны Петровны, женщины в возрасте, прошедшей огонь, воду и медные трубы. Это чувство было горьким и стыдным, но она не могла с ним справиться. Каждый раз, глядя из окна своей уютной, но одинокой «двушки» на цыганский табор на пустыре, она ловила себя на этой низменной мысли.
Они были такие шумные, такие живые. Дым костров, смех детей, пронзительные песни до рассвета. И главное — они были вместе. Большая семья, где все друг за друга.
А она — одна. Сын в другом городе, внуки — раз в полгода по видеосвязи. И тишина. Гробовая тишина, которую не разгонял даже телевизор.
А потом табор исчез. Собрались за одну ночь и уехали, оставив после себя лишь примятую траву да обугленные круги от костров.
Одиночество Анны Петровны стало ещё звонче, ещё невыносимее. Она даже загрустила по их навязчивому, но такому жизнеутверждающему гаму.
Прошла неделя. Возвращаясь из магазина с тяжеленной сумкой, Анна Петровна увидела на скамейке у подъезда старуху.
Та сидела, сгорбившись, опираясь на резной посох. Лицо — тёмный пергамент, испещрённый морщинами. Но глаза… Глубокие, тёмные-тёмные, бездонные. На ней было пёстрое выцветшее платье и большая, помятая временем шаль.
Анна Петровна поздоровалась из вежливости, проходя мимо. Старуха подняла на неё взгляд, и женщина остановилась, будто наткнулась на невидимую стену.
— Дочь моя, — голос у старухи был хриплый, но цепкий, как корень. — Дай воды испить. Душно.
Не раздумывая, Анна сунула руку в сумку, достала нераспечатанную бутылку минералки и подала ей. Та отпила долгий глоток, вытерла губы и внимательно, почти физически ощутимо, посмотрела на хозяйку.
— Спасибо. Не всякий остановится. Не всякий подаст. Твоя удача не забыла тебя, хоть ты о ней и забыла.
— Какая удача? — горько усмехнулась Анна Петровна. — Старость, одиночество, болезни…
— Бахт, — сказала старуха твёрдо. — Она у тебя есть. Я вижу. Она светится, как уголёк в золе. Но ты её холодом своим чуть не задушила.
Анна хотела возразить, отшутиться, но слова застряли в горле. Эта женщина говорила с такой непоколебимой уверенностью, что не верить ей было невозможно.
— Кто вы? — только и спросила она.
— Из тех, что были тут, — кивнула старуха в сторону пустыря, и в её глазах на мгновение мелькнула тоска, густая и старая, как пыль на забытой дороге. — Отстала от своих… ко́лесо (Ко́лесо (цыг.) — здесь в значении «кочующий обоз, табор») не ждёт никого. Пришлось вернуться — кое-что важное позабыла, не по своей воле. Теперь догонять надо, а силы на исходе. Дай переночевать, дочь моя. Неспроста наши тропы пересеклись. Сама судьба свела.
Внутри Анны Петровны всё взбунтовалось. Трезвый, привыкший ко всему относиться с подозрением внутренний голос закричал: «Безумие! Пустить в дом бродячую цыганку! Кто она такая? Что она забыла?». Разум подсказывал десятки причин сказать «нет», отвернуться, пройти мимо. Но был и другой, едва слышный шёпот. Он исходил из самой глубины души, из той потаённой её части, что ещё помнила старые предания и верила, что в жизни есть место тайне. Этот шёпот нашептывал, что иногда чистое безумие и есть единственно верный путь. Что эта встреча — не случайность, а знак.
И она, к собственному удивлению, сдалась.
— Идёмте, — вздохнула Анна Петровна. — Только переночевать.
Старая цыганка
А вот и она — та самая Маниша, мудрая цыганка, изменившая одну жизнь
А вот и она — та самая Маниша, мудрая цыганка, изменившая одну жизнь
Старуху звали Маниша. Она почти ничего не ела, лишь выпила чаю, положив три куска сахара. Сидела на кухне, как тёмная птица, и её чёрные глаза, казалось, видели не только занавески и холодильник, но и все мысли, все обиды, весь накопившийся за годы сор.
— Ты думаешь, мы, #цыгане, все весёлые да удачливые? — вдруг заговорила она, словно отвечая на давние мысли Анны. — Нет. У каждого своя #бахт
Продолжение 👇
