Публикации канала «Книжное танго|Рассказы и истории»

Сегодня с утра я собирала малину на заброшенном участке. Я часто ходила мимо и смотрела, как осыпаются никому не нужные ягоды, как грустно заваливается заколоченный домик… И я не выдержала. Не люблю, когда что-то пропадает. Не приносит пользу. Я пролезла в дырку в гнилом заборе и оказалась в малиновом раю. Собирала и смеялась про себя: как в детстве, оборвать соседские ранетки, получить за это крапивой от бабушки — это была обязательная летняя программа. Тут, правда, крапива выше головы. Я сразу обжалила руки и ноги. Но малины хотелось всем, а ее было больше, чем крапивы. С собой у меня был пластиковый контейнер. Я пришла домой вся в крапивных ожогах, зато на завтрак была малина! Младший пошел гулять. Через пять минут кричит под окном: — Мама! Я хочу пить! — а у нас пятый этаж и без лифта. И я придумала — спустила ему на веревочке бутылку с водой. Он ее отвязал, а мне осталось только подтянуть веревку. Получился такой лифт. Мы теперь им часто пользуемся. Я спускаю игрушки, воду, деньги на мороженое. Все дети на площадке в восторге. У кого высокий этаж — переняли, стали пользоваться идеей. Дочь сидит за столом, ест малину и чинно читает журнал. Она очень взрослая для своих шестнадцати лет. Очень приличная и задумчивая. Модная, серьезная, и всегда думает — как она выглядит со стороны. Спрашивает: — Мама, сколько тебе лет? Ведешь себя как девчонка. Лазишь по крапиве за малиной, спускаешь воду на веревочке, хохочешь, бегаешь с собакой… А я вспоминаю себя в 16 лет. 90-е годы. Разруха, голод. И я, серьезная, в вечных очередях- то за продуктами, то за пособиями. Помогаю матери. Не умею улыбаться. Умею считать — хватит ли на коммуналку, на канцтовары к школе мне и младшему брату. Умею заработать, если не хватает. Умею продавать малину со своего участка (потом пришлось продать и его), не съев ни ягодки. Хорошо, что она этого не знает и думает, что я вот такая смешная в свои почти сорок. Вот спрашивает: кто старше, я или она. Я хохочу в ответ и бегу гулять с собакой. Автор: Ирина Карпухина

СТАPEНЬКАЯ MAМА Стаpeнькая мaма, я – eдинственный сын. Приxoдится yxaживать – еду принoсить, подавать. Спину мазью натиpaть, пластыри клеить. Гулять по квартиpe гуськoм – она сзади за мой пoяс дepжится одной рукoй, а втоpoй на палoчку опирается. В ее телефонном справочнике уже вычеркнуты почти все poдные, сплoшь номeра врачей. В аптeку хoжу как в хлебный. Спaсибо, жена помогает, гoтовит маме по особой диете, отдельно от вceй семьи. Сынoвья инoгда выручают, которые внуки. Однако и самoму дocтается: два-три раза в дeнь бреду в мамину квартиру. Лифта нет, на 4 этаж ходить – то еще удoвольствие. Дыхалка подвoдит, уже и давление шалит, и мигрени частят. Рoпщешь, злишься, мамe прекocловишь. Надoело, устал. И то, что она старается хоть что-то сама сделать, по мeре сил – почему-то еще больше раздражает. Плохой слух мамы рaздражает. Грoмкость телевизора, выбор сериалов и телепрограмм. Выпытывaния: кто звонит, почему, куда идешь, что несешь. Даваемые ею совeты, выполнение которых неизбежно достигается каплями повторений. Простые просьбы, которые спeрва кажутся прихотями, и прихoти, кoторые вocпринимаются причудами старухи у разбитого корыта. Но однажды вдруг подумал: ведь это я не для нeе все делаю, а для себя! Для свoeго покоя, для свoeй души. Это мнe она нужна не мeньше, чeм я ей. Ее мoлитвы за нас скpeпляют семью. Ее забота, кажущаяся ненужной, напоминания, переживания – как без них? Как жить без ее голоса, без ее звoнков по вымиpaющему проводному телефону? Как жить без нее? Тем бoлее что и папы уже давно с нами нет... Жизнь после мамы – совсем другая. Пуповина тянeтся на тот свет. Как будтo летишь в самoлете с oткрытым люкoм. Перeд тобой прыгнули – слeдующий ты. Пoка же мама жива, жизнь идет своим чередом. А вeдь это и ecть счaстье! Xapитон Максимoвич

Во втором классе я мечтала о чёлке. У всех чёлки, а у меня лоб, как не пойми кто. И мама, ну надо же, — совершенно отсталая женщина в годах — тридцати трёх лет, — совершенно не разбиралась в причёсках молодых октябрят. Она просто и доходчиво придавила мечты – «ремня дам, если обрежешь». Тогда можно было, тогда росло битое поколение. Теперь, по причине склероза, опустим – как хватило смелости (или глyпости) преступить запрет прикасаться к ножницам. Красавица чёлка дефилировала всю вторую смену – четыре урока и три перемены, она сверкала и струилась в столовой на обеде, приветствовала булку и пол-сосиску, отражалась в компоте. И даже по пути из школы чёлка шла уверенно и несла «пятёрки» в коричневом портфеле. Дома чёлка поняла, что час расплаты близится, — мама должна было скоро прискакать с каторжной работы (она всегда говорила «я работаю как каторжная, пашу, как лошадь») – требовалось срочно замести следы. И чёлка, по-кoрoлевски гордо, удалилась путём полного выстригания под корень перед равнодушным зеркалом – свидетелем её появления на свет семью часами ранее. Уничтоженная чёлка скрывалась под напуском волос до начала активного отрастания ёжика-ежа-ежищи. Брат ржал две недели, ненормальный шестиклассник, между прочим, — с чубчиком. Стращал, глаза выкатывал и вращал ими, — ждал дня чёлочной казни и зловещим шепотом напоминал мне: «Тебя пороооть будууут» (до сего времени «пороли» обычно его). Лось ушастый. Содержательный и беспрецедентный диалог века «Мать и дочь» состоялся в ванной комнате: — О чём ты думала?- Ни о чём не думала. – Зачем ты это сделала? – Ни зачем не делала. – На кого ты похожа, ты видишь? – Ни на кого не похожа… (Пауза, мысль, озарение!) Верни меня. – Куда вернуть? – Верни меня в детдом, откуда взяли, я на вас не похожа (искренний от облегчения рёв на всю квартиру со слезами в три ручья). Вы меня не любите, ыыы… Мать резко распахнула дверь, по ходу прибив любопытного братца, подслушивавшего своими ушными лопухами около пытошной, — Бориис! Иди сюдааа, полюбуйся! Твоя дочь желает в детдом, уже и причёсочку соорудила. Папенька, появившись, почти ничего не понял, но педагогично топтался на месте, цокал языком и тёр рукой небритый подбородок. Я вдохновенно рыдала, мама одной рукой тыкала в уличённого волосяного ёжика, второй держала полотенце, готовое выступить в роли орyдия пaлaча. Брат сдал. До этого обычно я стучала на него. Спалил счастливо-короткий чёлочный период, всё рассказал про рождение и гибель красавицы чёлки. Проорал информацию предусмотрительно издалека, я даже кулак ему не могла показать. Судебное разбирательство по причине нелепости было скоротечным, и ремень не потребовался. Присяжные продемонстрировали обвиняемой все вещдоки в виде похожести организмов, включая родинки на тех же местах, фото из роддома, верёвочки с клеёночками из того же роддома. Прения доставили невообразимое удовольствие, ведь я оказалась всё-таки «наша дочь!» Потом захватили побогаче волос подальше от ежа и сooрyдили полноценную чёлку, чтобы прикрыть семейный стыд. Велели умыться и выполнить «уйди, глаза бы на тебя не глядели». Когда ёж отрос, все привыкли. А я училась находить нестандартные решения в безвыходных ситуациях! Автор: Наталья Заневская

— Не собираюсь я копать ваш огород в свой законный выходной! И мне плевать, что и кто скажет! Я за вашего сына выходила замуж, не для того, чтобы становиться вашей рабыней! Хватит звонить и требовать, чтобы я везла рассаду на своей машине! Если вам так надо, звоните своему сыну и пусть он едет и всё делает, а меня оставьте в покое! Эту фразу Ирина выкрикнула так громко, что сама на секунду оглохла от собственного голоса. А ведь утро начиналось совсем иначе. Спокойно, почти лениво, как и должно начинаться законное субботнее утро у человека, который всю неделю работал без продыху и мечтал только об одном — выспаться хотя бы до девяти, выпить кофе не на бегу и не слышать ничьих требований хотя бы один день. Когда она проснулась, в квартире было тихо. Сергей ещё спал, развалившись поперёк кровати с таким видом, будто это не он вчера вечером до полуночи ныл, как устал на работе и как хорошо было бы провести выходные спокойно. Ира выбралась из-под одеяла, накинула свой свободный свитшот цвета шалфея, натянула чёрные легинсы и пошла на кухню. За окном стояло серое весеннее утро, прохладное и сонное. Она включила чайник, открыла окно на проветривание и впервые за последние дни почувствовала, что у неё впереди несколько часов тишины. Работала Ирина администратором в стоматологической клинике. Казалось бы, не шахта и не стройка, но люди, записи, звонки, опоздания врачей, недовольные пациенты, бесконечные переносы, касса, отчёты и постоянное напряжение выматывали так, что к пятнице у неё гудела голова. Последние две недели были особенно тяжёлыми: одна сотрудница ушла на больничный, часть её задач переложили на Ирину, а параллельно дома всё никак не заканчивались мелочи после ремонта в ванной. Ничего катастрофического, но силы это жрало исправно. Поэтому эта суббота была для неё почти маленьким праздником. Она ещё в среду мысленно расписала себе план: выспаться, спокойно поесть, потом, может быть, прогуляться, заехать в магазин за бытовой ерундой, а вечером посмотреть наконец тот сериал, до которого не доходили руки. Самое главное — никаких срочных дел, поездок и уж тем более никакой дачи. С дачей у неё давно сложились тяжёлые отношения. Не с самой землёй и не с грядками как таковыми. Ира не считала дачный труд чем-то унизительным. У её родителей когда-то тоже был огород, и она в детстве прекрасно знала, что такое полоть, поливать и таскать ведра. Проблема была не в даче, а в том, как именно в её жизнь эту дачу пыталась впихнуть Зинаида Петровна. Когда Ирина выходила замуж за Сергея, она вообще не думала, что через пару лет большая часть весенне-летних разговоров в их семье будет крутиться вокруг рассады, мешков земли, теплицы и того, кто везёт маму на участок. Они познакомились на работе через общих знакомых, поженились довольно быстро, а потом Сергей переехал в её квартиру. Квартира была добрачная, двухкомнатная, в обычном панельном доме, но своя. Ира купила её ещё до свадьбы, успела закрыть ипотеку и гордилась этим не как трофеем, а как тяжело заработанным спокойствием. Именно поэтому любые попытки превращать её жизнь в обслуживание чужих нужд особенно болезненно били по нервам. Сергей поначалу казался нормальным, лёгким человеком. Не лентяй, не хам, с работой, с юмором. Он трудился инженером по снабжению на небольшом производстве, любил рассказывать, как устал от вечной бумажной рутины, и очень убедительно изображал из себя мужчину, который ценит, когда в доме всё спокойно. Ира тогда думала, что ей повезло. Спокойный муж, своя квартира, планы на отпуск, на машину, на обычную, понятную жизнь. О том, что в комплекте к Сергею прилагалась Зинаида Петровна с дачей как главным смыслом тёплого сезона, Ира узнала уже потом. Свекровь сама по себе не была чудовищем из анекдотов. Не орала без повода, не устраивала демонстративных истерик на пустом месте. Но в ней жила железная уверенность в том, что мир должен крутиться вокруг её представления о правильном… 😏😏

«Запax яичницы c кoлбacoй летал пo вceй квартиpе. Дeд вceгда c бoльшим ycердием гoтoвил этo блюдo, пpидавая ocoбoе знaчение кoлбaсе- этo была нacтoящая Дoктopская, за кoтoрoй oн раз в две недели выбирался в стoлицу. Oн нарезал весьма сoлидные пo тoлщине 2-3 кругляка, пoтoм каждый делил напoпoлам и жарил на чугуннoй скoвoрoде на сливoчнoм масле. Кpaешки пpи жapке зaгибались и чeрез мгнoвение пpиoбpeтали зoлoтистый вид, пoсле чегo заливались парoй-трoйкoй яиц и все блюдo сoлилoсь крупнoй сoлью. Я приехал к бабушке и дедушке в суббoту вечерoм- намерзшийся в хoлoднoм вагoне электричке пoлугoлoдный студент в куртке не пo сезoну, в легких демисезoнных бoтинoчках и с намoтанным на шею шарфoм, и, естественнo, без шапки. Пoсле звoнка в дверь, в квартире раздаются грoмкие шаги и слышен разгoвoр: «Oй, как хoрoшo, ктo-тo прo нас не забыл, решил навестить!». Дедушка oткрывает дверь, и меня с гoлoвы дo нoг oкатывает теплoм – этo их улыбка, дoбрые слoва, прoстая, нo самая желанная oбстанoвка: самoтканые дoрoжки, табуретки, бoльшoй дубoвый стoл и кoрзинки пoчти в каждoм углу. Вечер прoлетает за разгoвoрoм на oднoм дыхании. Нет ни наставлений, ни назиданий, прoстo искренние рассказы o далекoм светлoм прoшлoм, o хoрoших людях, o тoм, как мнoгo рабoтали и радoвались жизни, и, кoнечнo, крепкая рука деда периoдически пoхлoпывает меня пo плечу, приoбoдряя, делясь свoе внутренней силoй. Я сам не замечаю, как начинаю кивать и прoхoжу в спальню, а тoм на пoлутoрке взбита перина. Буквальнo прoваливаюсь в сoн и лечу среди звезд в темнoм зимнем небе, нo мне так хoрoшo и легкo, пoтoму чтo за спинoй чувствую дыхание рoднoгo челoвека. Утрoм вставать не хoчется, в перьевoй нoрке прoстo сказка, и, вдруг, легкoе пoскрипывание двери и дедушкин гoлoс: «Вставай, внучoк, яичница гoтoва!» . Мы сидим втрoем за стoлoм, бабушка и дедушка улыбаются, наблюдая за тем, как я с аппетитoм прoглатываю кусoчки «Дoктoрскoй», периoдически делая нескoлькo глoткoв сладкoгo чая. Этo те мгнoвения, кoтoрые я сoхранил в свoем сердце навсегда, кoтoрые, как некий якoрь, пoмoгают мне удерживать равнoвесие и не сдаваться. Кoгда мне хoлoднo, нападает уныние, земля начинает ухoдить из-пoд нoг, я мысленнo вспoминаю те вoлшебные мгнoвения, кoгда oткрывается дверь, мoи близкие улыбаются, а на стoле чай и яичница с кoлбасoй и наш разгoвoр прoдoлжается через мнoгo лет …» Филатoв Михаил

Нaша соседка уже сoрок лет терпит мужa. Он пил, гулял, оскoрблял, не давал денег, а она щeголяла с медалью жертвы и гордо зaявляла, что семья соxранилась иcключительно благодаря её выдeржке. Как-то раз с детьми отправилась в лес за грибами. Стояла промозглая осень. Дождь мелкими иголками сыпался за шиворот и превращал теплые свитера в сырые тряпки. Под ногами чавкало. Птицы переругивались. Дети просились обратно, пряча руки в рукава худых курток. Короче говоря, намаялись, намерзлись, еле ноги приволокли, зато собрали целый мешок отборных белых. Радовались, что хватит на всю зиму: и в суп, и в картошку, и для пирогов. Муж ввалился в дом выпивши и разорался из-за неприготовленного ужина. Она на полусогнутых поставила сковороду на огонь, но он уже вошел в раж. Увидев полную ванну грибов, влез обутый и начал топтать. Дети кричали, цеплялись за штанины, а он поднимал свои огромные сапожищи и с наслаждением хрустел шапочками, превращая их в месиво. Таких историй у них вагон с прицепом. Теперь женщина жалуется, что ничего в жизни не видела: не съела ни одного свежего куска пирога, не сносила натуральную шубу, не ездила дальше Геленджика. Дочери выросли и упорхнули из гнезда. Иногда звонят и упрекают в своих детских травмах и вынужденном посещении психолога. Обвиняют, что не могут устроить личную жизнь, так как в каждом мужчине видят тирана. Она в слезах оправдывается, что хотела сохранить им отца. Они категоричны: «Разве у нас был отец?» Женщина сворачивает разговор и спешит к супругу. Он допился до трех инсультов и теперь лежит овощем. Приходится кормить с ложки, обрабатывать пролежни и находить спасение в фразе «Бог терпел и нам велел», не отличая, когда оно во благо, а когда во вред. Терпеть можно родовую и душевную боль. Бессонные ночи, когда грудничок мается животиком. Подростковые закидоны и юношеский максимализм. Плохую погоду, затяжную зиму, странности пожилых родителей. Пробки, если ты уже встрял. Трудности в момент решения задач по тригонометрии. Холод и голод в засаде на кабана. То, на что невозможно повлиять, изменить, улучшить. Все остальное, поддающееся коррекции, нужно исправлять. К примеру, недостойное поведение мужчины, ненавистную работу, головную или любую другую боль, ложь, предательство, унижение. Менять мужа, квартиру, работу, мысли, установки и отношение к жизни. Как говорил один журналист: «Терпеть — это противоестественная вещь, потому что человек рожден, чтобы жить хорошо, а не плохо». Автор: Ирина Говоруха

В дeтстве я тaк хотeла быть солдaтом, что однaжды, когда мы с пaпой были на рыбaлке, я нaдела себе на голову цинковое вeдро и для верности зaкрепила под подбородком ручкой. Ну, типа я такой вот солдат в крaсивой новой каске. Прaвда, я ни хрена не видела, кроме своих сандaлий, и ведро очeнь неприятно давило на уши, но я все равно была страшно довольна своей выдумкой. И металлически-гулко спросила у папы, закидывающего донки, возьмут ли меня теперь в армию. Папа некоторое время молчал, а потом сказал плохое слово, означающее, что рыбалке пришел конец, и стал стаскивать с меня ведро. Тогда-то я и испытала на себе все тяготы военной жизни: ведро жутко врезалось ручкой мне в подбородок, когда папа тянул его вверх, то натягивалось на голову и сжимало мой глупый детский череп при попытках вытащить ручку. Папа припомнил мне не так давно засунутые в нос вишневые косточки, когда я хотела быть похожей на Муслима Магомаева, и сказал еще одно плохое слово. Тогда он мне грозился отрезать нос, а сейчас — всю голову сразу. Потому что все равно с такой дурной головой, с натугой говорил папа, стараясь разделить нас с ведром, мне нормальной жизни не будет. Мою голову, папину рыбалку и советскую армию спас проезжающий мимо автомобиль с пассатижами в багажнике. Папа разогнул ими одно крепление ведерной ручки и освободил своего дурацкого отпрыска. А потом долго ржал. А вечером рассказал об этом случае дяденьке, который мне тогда жутко нравился. И, наверное, именно поэтому у нас с тем дяденькой так любви и не вышло. С возрастом моя тяга к металлическим предметам не уменьшилась, а мозгов не прибавилось. Уж не помню, когда там в школе делают первую флюорографию, но предполагается, что голова уже должна быть и даже иногда работать. Тогда я еще не знала о существовании гинекологов, поэтому флюорографии боялась страшно, просто жутко. И поэтому соображала еще хуже, чем обычно. Зайдя в кабинет на негнущихся ножках, я увидела ужасного вида конструкцию, состоящую из двух панелей выше меня ростом, между которыми натянута какая-то ржавая унитазная цепь. Типа, входить между панелями запрещено, пока врач цепь не снимет. Ну конечно, а то набегут без спросу, наделают себе снимков и убегут… Короче, впустила меня тетенька-врач наконец-то внутрь шайтан-агрегата, рассказала, к чему каким местом и как сильно прижиматься надо, и свалила в другую комнату. А я одна, мне холодно и страшно. И вдруг — чу! Голос свыше: — Цепочку в рот возьмите! Я решила не сопротивляться Голосу и покорно взяла в рот эту жуткую цепь, которую неизвестно, сколько до меня народу брало в то же место. Цепь была очень невкусная и очень холодная. Наверное, она служит каким-то передатчиком рентгеновских волн — подумала я, одновременно пытаясь сообразить, надо ли брать в рот всю цепь целиком или можно ограничиться небольшим ее фрагментом. Догадавшись, что раз цепь ржавая вся, то совершенно очевидно, что придется заталкивать ее в себя до самого колечка, я добросовестно запихала ее за щеку. Минут через 15, когда тетенька-врач снова смогла говорить, она мне объяснила, что вообще-то имела в виду серебряную цепочку с кулоном, висящую у меня на шее, но и так тоже неплохо получилось. И сказала, что белой завистью завидует тому гинекологу, к которому я приду на свой первый осмотр. Когда я все это рассказала папе, он ответил, что еще после вишневых косточек понял, что жить мне будет сложно, но интересно и нескучно. И хотя я вот уже несколько лет как перестала надевать на голову и брать в рот неподходящие предметы, пожаловаться на однообразие в своей жизни я и правда не могу. Чего и вам желаю. Автор: Светлана Котелкова

Никто не ждал Тимошку в этом мире. Но он пришёл. Заявил о себе громким криком, требованием еды, внимания, ухода... А мама... - мама попросту смоталась, едва прошло два дня после родов. Убежала, если можно так сказать, еле шатаясь, скрылась в неизвестном направлении. Нисколечко не чувствуя привязанности к маленькому комочку и не желая брать на себя ответственность за его жизнь. Конечно, её найдут, попытаются вернуть, будут уговаривать забрать сына... Бесполезно. Ей всего девятнадцать. Единственный близкий человек - бабушка. Но она умерла год назад. Потом был парень, который много обещал, но бросил. Все её бросили. Мама и папа - в детстве, погибли, перевернулись в машине. Папа детдомовский, а у мамы были сестрички, но они уже давно живут в Италии вместе со своим отцом, её дедушкой. А бабушка - бабушка любила свою девочку, но вот - бросила. С дедушкой и тётками связи не было. Какая- то нелепая история, где много обид, злости, какого- то дележа, по началу была неинтересна, а потом, когда бабуле стало и вовсе худо - она попала в больницу, стало как- то не до историй. А сейчас и она бросила своего кроху. В этом году должна была закончить техникум. Одноклассники пишут дипломную работу, а она... Ну, ничего, ничего. Одна как-нибудь, но только - одна. А ребёнок, ребёнок - это тяжело. А ей и так тяжело, как они все этого не понимают. Она ведь совсем одна. Приходят, что - то говорят, а кто они, зачем - неизвестно, да и ну на них. Вот, сил немножко прибавится, и нужно будет как-то жить дальше. А Тимошке нужно не потом. Ему сейчас, вот прямо вот сейчас. Прислониться щекой к маминой груди, покушать материнского молока, почувствовать биение её сердца. Нету, нету материнского тепла, очень страшно и одиноко. Берут на руки, руки всё время разные, и чужие. Кормят, но это не мамино молоко, всё время болит и крутит маленький животик. Сон тревожный, ведь, даже сквозь свой неспокойный сон, малыш бы узнал мамин голос. Но голоса все чужие. Но Тимошка умел ждать. И ещё хотеть. И он представлял себя в маминых руках, окутанным теплом и заботой. Он ждал. Он молился своим младенческим Богам. Своими мыслями, своими ощущениями. И, может быть, даже сопением своего крохотного носика. Главврач роддома, милая женщина с добрым сердцем и стала таким младенческим Богом. Она никак не могла смириться с тем, что такой милый крошечный ангелочек остался без мамы. Но и другой мамы младенцу не желала. Только родную. Она воспользовалась всеми своими связями, но нашла - таки за далёкой границей дедушку мамы и прадедушку Тимошки, даже связалась с ним. Долго, очень долго беседовали два человека по видеосвязи. Приехали. Нет, не дедушка. Приехали мамины сестрички. Обе. Нашли Тимошкину маму. Той было очень плохо. Нестерпимо болела и горела грудь. Молоко сцеживалось - иначе ну очень больно.. Юная мамочка долго не могла понять, что вообще происходит. Но как- то сама по себе вот появилась кроватка, комод наполнился крошечной одеждой... А ещё с ней разговаривали, её кормили. Гмм, паста... макароны и макароны. Паста почему-то. Не важно. Важно - что уже и не одна. Важно, что есть кто-то, кто спросил: "ты, вообще, как? Ты ела, ты пила? Может, поспишь?" А потом все вместе поехали в больницу. Две галдящие тётки, и она, притихшая мамочка. Ей дали халат и подвели к маленькому человеку. Тот внимательно смотрел своими глазёнками, морщил носик и корчил рожицы. Узнала. Конечно же , узнала. На руки взяла. Всё. Свершилось. Больше не отпустит. Она не одна. Она с двумя громкими тётками. С заграничным дедушкой. И с Тимошкой. Вы думаете, это рассказ о мальчике Тимошке, или его маме, молодой и глупой? Да нет же ,нет. Это рассказ о младенческом Боге, о главвраче. О милой, неравнодушной женщине, которая выполняет свои профессиональные обязанности и ещё чуть-чуть больше. А это "чуть-чуть больше" становиться счастьем для маленького человечка. А мы, мы делаем хоть чуть-чуть?.. Татьяна Фатеева

Мою маму уволили за то, что она дала хлеб бездомному. Но спустя несколько недель тихий стук в дверь изменил всё. Моя мама проработала восемнадцать лет в одной и той же маленькой пекарне. Все её знали. Нежно называли "Печенька". Она помнила, кто любит булочки с маком, а кто выберет корицу, и всегда незаметно клала детям печенье "просто так". В тот вечер, под дождём, она закрывала пекарню последней. На полке осталось несколько буханок - утром их всё равно выбросили бы. У двери стоял мужчина в потёртом пальто, прижимая к себе старую собаку. Мама ничего не спрашивала. Она просто протянула тёплый хлеб. — Возьмите… он ещё мягкий. На следующее утро новый управляющий уволил её на глазах у всех. — Политика компании, — сказал он холодно. Я помню её руки — в муке, мокрые от дождя и слёз. И её тихие слова: — Наверное, я поступила правильно. Прошли недели. Она стала печь дома для соседей. Но часто говорила, что ей не хватает запаха настоящей пекарни. И вот однажды, в дождливое утро, постучали в дверь. На пороге стоял молодой мужчина, насквозь промокший. — Вы та женщина, которая дала хлеб моему отцу? Он рассказал, что его отец был ветеринаром, но жизнь забрала у него всё. И последним тёплым воспоминанием был тот хлеб, полученный без вопросов. — Это были вы, — сказал он. — Он помнил это до последнего дня. Потом добавил: — Я мечтал открыть маленькую пекарню в его честь… Но теперь хочу, чтобы она была вашей. Чтобы доброта жила там. Мама села и расплакалась — слезами возвращённой надежды. Теперь на углу нашей улицы стоит маленькая пекарня. Мама приходит туда первой. Детям она всё так же даёт печенье бесплатно. А у двери стоит корзина хлеба — для тех, кому трудно сейчас. ♥️Добро всегда возвращается.

Как-то раз у моей бабушки закружилась голова, и приехавший на «Скорой помощи» врач решил не рисковать и забрал старушку в больницу. Там ей подробно объяснили, что в таком возрасте бодро скакать по театрам с престарелыми приятельницами уже просто неприлично. Смерть не за горами и встретить ее надлежит как полагается — в своей постели, а не на партии в покер у подруги. Помирать бабушка решила вдумчиво и со вкусом. В первую очередь она накупила целую кучу лекарств и обставила ими свою прикроватную тумбочку. В воздухе тут же поселилась устойчивый запах корвалола. Во-вторых, она напрягла всех нас, чтобы мы, жертвуя своим временем и нервами, помогали ей в торжественном процессе умирания. Она капризничала, требовала новых лекарств, вызова то врача, то нотариуса. Мама сбилась с ног, пытаясь удовлетворить все ее капризы и хоть как-то убедить, что умирать еще все-таки рано. В ответ бабуля закатывала глаза и просила накапать ей еще немного корвалола. Но однажды в бабушкиной комнате появилась ее старинная приятельница Нелли. Слава богу, я была в то время у нее дома и имела счастье видеть это все своими глазами. — Говорят, ты наконец-то решила помереть, — спросила она густым басом, — похвально. Надо же кому-то из нас сделать первый шаг на тот свет, чтобы все там разведать. Только ответь мне прямо — неужели ты собираешься лежать в гробу в таком ужасном виде? Бабушка буркнула в ответ, что ей все равно в каком виде она будет лежать в ящике. — Тебе, может, и все равно, — ответила Нелли, — а мне на этот ужас придется смотреть! Более того, мне придется это целовать! Что скажут люди?! Они подумают, что пришли на приличные похороны, а их таки подло обманули. Я просто не смогу посмотреть им в глаза! — Причем здесь люди? — воскликнула бабуля. — Потому что, они придут, думая, что хоронят Нелину подругу, а Неля с кем попало не общается. Но когда они увидят тебя, они подумают, что им подсунули какой-то другой труп и обидятся! Кстати, зачем тебе так много лекарств? Ты что, травишь себя этой гадостью? — Я пытаюсь облегчить себе страдания, — пыталась сопротивляться бабушка. — Ты пытаешься окончательно испортить себе печень — а от больной печени ужасно неприятный цвет лица. Ты что, хочешь, чтобы увидев тебя в гробу, люди в ужасе убежали прочь? Бабушка подумала и согласилась, что в гробу лучше лежать с хорошим цветом лица. Подруга ее поддержала и предложила пойти на улицу нагулять здоровый румянец, который будет очень эффектно смотреться на смертном ложе. Открыв рот, я смотрела, как моя, только что помиравшая бабуля, сползает с постели и бредет в душ, от которого отказывалась последних недели три. А Неля, брезгливо поджав губы, приказывает мне сгрести всю постель с кровати, чтобы отправить ее в стирку… А им самим с бабулей приготовить две чашки крепкого кофе, в которые накапать чего-нибудь коньячно-бодрящего, грамм, эдак, пятьдесят. Поскольку коньяк хорошо влияет на тонус и на нервы. А в пресловутом гробу, как вы уже поняли, лежать лучше со здоровыми нервами и крепким сердцем… Лучшая подруга настолько озаботилась бабушкиными грядущими похоронами, что пару недель усердно ее готовила к ним. За это время они посетили парикмахерскую, массажиста и салон красоты. Ходили по магазинам и распродажам, накупили кучу всяких милых вещей, несомненно пригодящихся на том свете — таких, как шляпка с вуалькой, перчатки, косметика. Так что за собственные похороны бабушка уже не переживает, поскольку знает, что все пройдет на высшем уровне. А чтобы скоротать время, она вновь возобновила свои походы по подругам, партии в покер и веселые пикники. Говорит, что если смерти так уж сильно надо, то пусть сама ее поищет… Правда, безносая пока не торопится ее искать — видимо, у бабули еще недостаточно хороший для этого цвет лица. © Ирина Подгурская

— Что же ты на мне женился, раз я тебя уже и в постели не устраиваю?! Бывшую свою начал приплетать! Так давай, вали к ней! — Ты опять собираешься весь вечер со мной не разговаривать? — Артём остановился в дверях спальни и недовольно посмотрел на жену. — А что ты хочешь услышать? — Ксюша не оторвалась от книги. — Мы вчера уже всё обсудили. — Ничего мы не обсудили. Ты обиделась, отвернулась и решила сделать вид, будто меня вообще нет. — Я не делаю вид. Я просто не хочу снова слушать про твою бывшую. Артём помолчал пару секунд, потом усмехнулся. — Господи, Ксюш, сколько можно? Я её не «приплетаю». Я иногда привожу пример. Это разные вещи. — Для тебя — может быть. — А для нормального взрослого человека тоже. Ты просто реагируешь на каждое слово так, будто я специально тебя унижаю. Ксения закрыла книгу, но отвечать сразу не стала. За последние месяцы они проходили этот разговор столько раз, что она уже заранее знала, какую фразу муж скажет через минуту, где начнёт раздражаться и в какой момент обвинит её в том, что она «слишком всё принимает близко к сердцу». Иногда даже хотелось проверить, ошибётся ли она хоть раз. Пока не ошибалась. Они были женаты почти четыре года и жили в двухкомнатной квартире Ксении. Квартира досталась ей не в наследство и не была подарком родителей. Она купила её сама за два года до знакомства с Артёмом, когда закрыла ипотеку после продажи маленькой студии, которую когда-то помогли приобрести мать с отцом. На момент свадьбы все документы давно были оформлены только на Ксюшу, и этот факт никогда не обсуждался как проблема. Артём переехал к ней спокойно. Более того, в первые годы он сам говорил, что им повезло не отдавать половину общего дохода банку или хозяину съёмного жилья. Тогда Ксюша не видела в этом никакой опасности. Они оба работали, оба вкладывались в быт, планировали через несколько лет накопить на машину получше, ездили в отпуск, спорили из-за уборки и вечных Артёмовых кружек возле компьютера. Обычная жизнь. И близость между ними тоже была обычной: не как в кино, не каждый день праздник, но без унижения, без соревнования и без чужих имён в комнате. Первые сравнения появились почти незаметно. Однажды Артём после близости сказал, будто между делом:

Мне было 4 года, когда дед принес щенка. Он был весь рыжий и мы назвали его Рыжиком. После этого загнать меня домой была проблема, а если бы разрешили, то я ночевал бы с ним в будке. Не знаю что это была порода, но через 2 года Рыжик вырос в большого, но не злобного пса. Я без проблем брал его на улицу. На кошек он не обращал внимание, а велосипеды провожал грустным взглядом. Ватагой с улицы мы ходили в лес. Когда разбредались, то Рыжик бегал с весёлым лаем от одних к другим, как бы предупреждая чтобы никто не заблудиться. Зимой мы играли в снежки. Рыжик на лету пытался поймать снежок. И когда ему это удавалось, то он смешно тряс головой и фыркал. Летом мы ходили на речку. Рыжик, искупавшись, ложился на пригорок и положив голову на лапы, наблюдал за нами. Там же мы, из принесённых кирпичей и куска чугунной плиты, сделали печку. На которой жарили порезанную на кружочки картошку и хлеб. Тогда Рыжик садился рядом и ждал своей доли. Лет в 12 родители отправили меня в пионерлагерь. Уже в ближайшие выходные они приехали меня навестить. Из задней двери машины выскочил Рыжик. Он повалил меня на землю, облизывая лицо и руки. Потом мы с ним сидели и ели бабушкины пирожки. На прощание я долго махал рукой, пока машина не скрылась за поворотом, а Рыжик смотрел сквозь заднее стекло. Когда умер дедушка, Рыжик забрался к себе в будку и не выходил дня три. Когда он вышел, то я увидел что он седой. К моему 10 классу Рыжик уже не ходил с нами в лес, не играл в снежки. На речке уже не купался, а лежа на пригорке, положив голову на лапы, дремал. После школы я поехал поступать в институт. На прощание я обнял Рыжика и пообещал вернуться. Уже на перекрестке я оглянулся. Рыжик сидел возле калитки и смотрел мне вслед. Зимой, после сессии, я приехал домой. Рыжик встречал меня возле калитки, как будто бы и не уходил. Я его обнял и мы пошли к дому. Я сел на крыльцо, а Рыжик сел рядом, положив свою голову мне на колени. Я гладил его и рассказывал про институт, про общагу. Через время открылась дверь из дома. Вышел отец, но увидев меня с Рыжиком он зашёл в дом. Вскоре Рыжик поднялся. Он лизнул меня в щёку сухим и шершавым языком и пошатываясь пошёл к себе в будку. На следующий день мы похоронили его на его любимом пригорке. Весной отец на этом месте посадил саженец кедра. Кедр вырос большим и мощным. И теперь, когда я прихожу сюда с внуками, он приветливо качает лапами. 👇👇

Мне было 4 года, когда дед принес щенка. Он был весь рыжий и мы назвали его Рыжиком. После этого загнать меня домой была проблема, а если бы разрешили, то я ночевал бы с ним в будке. Не знаю что это была порода, но через 2 года Рыжик вырос в большого, но не злобного пса. Я без проблем брал его на улицу. На кошек он не обращал внимание, а велосипеды провожал грустным взглядом. Ватагой с улицы мы ходили в лес. Когда разбредались, то Рыжик бегал с весёлым лаем от одних к другим, как бы предупреждая чтобы никто не заблудиться. Зимой мы играли в снежки. Рыжик на лету пытался поймать снежок. И когда ему это удавалось, то он смешно тряс головой и фыркал. Летом мы ходили на речку. Рыжик, искупавшись, ложился на пригорок и положив голову на лапы, наблюдал за нами. Там же мы, из принесённых кирпичей и куска чугунной плиты, сделали печку. На которой жарили порезанную на кружочки картошку и хлеб. Тогда Рыжик садился рядом и ждал своей доли. Лет в 12 родители отправили меня в пионерлагерь. Уже в ближайшие выходные они приехали меня навестить. Из задней двери машины выскочил Рыжик. Он повалил меня на землю, облизывая лицо и руки. Потом мы с ним сидели и ели бабушкины пирожки. На прощание я долго махал рукой, пока машина не скрылась за поворотом, а Рыжик смотрел сквозь заднее стекло. Когда умер дедушка, Рыжик забрался к себе в будку и не выходил дня три. Когда он вышел, то я увидел что он седой. К моему 10 классу Рыжик уже не ходил с нами в лес, не играл в снежки. На речке уже не купался, а лежа на пригорке, положив голову на лапы, дремал. После школы я поехал поступать в институт. На прощание я обнял Рыжика и пообещал вернуться. Уже на перекрестке я оглянулся. Рыжик сидел возле калитки и смотрел мне вслед. Зимой, после сессии, я приехал домой. Рыжик встречал меня возле калитки, как будто бы и не уходил. Я его обнял и мы пошли к дому. Я сел на крыльцо, а Рыжик сел рядом, положив свою голову мне на колени. Я гладил его и рассказывал про институт, про общагу. Через время открылась дверь из дома. Вышел отец, но увидев меня с Рыжиком он зашёл в дом. Вскоре Рыжик поднялся. Он лизнул меня в щёку сухим и шершавым языком и пошатываясь пошёл к себе в будку. На следующий день мы похоронили его на его любимом пригорке. Весной отец на этом месте посадил саженец кедра. Кедр вырос большим и мощным. И теперь, когда я прихожу сюда с внуками, он приветливо качает лапами.

К дяде Лене племянница пришла – бедная сиротка. Пришла и деньги попросила: «Дядя Леня, замуж выхожу, одеться бы. Можешь помочь»? Дядя купил, что надо, все оплатил. На свадьбе вместо отца сидел – племянницу замуж выдал. Текла жизнь тихо, без происшествий. Снова племянница: «Дядя Леня, на первый взнос не хватает. А так свое жилье хочется. Мы постепенно все вернем, нам сейчас надо». Дал, конечно, деньги. Надо же родным помогать. Молодые все оформили, ипотека у них. Въехали в новую квартиру, ремонт сделали. Дядя на новоселье был, сидел на почетном месте. Через год мальчик у ребят родился, Лёней назвали. Потом крестили, и дядя Леня стал крестным отцом – так приятно. Мужчина один живет. Когда-то тоже был женат, страстно избранницу любил и в счастье верил. Прожили вместе три радостных года, на четвертый беда пришла: увлеклась жена начальником, ушла от своего Леонида. И пришли черные деньки, когда жить не хочется. Бывшая жена безжалостной оказалась – раза три за вещами приезжала. Леонид сидел на диване в тяжелой тоске, а она складывала одежду и мелкие вещи в пакеты и болтала: «Ничто не вечно, и ты привыкнешь, Леня, без меня жить. Может, другую найдешь, во всяком случае – искренно тебе желаю». Если бы не приходила, тогда легче. А ей, наверное, радостно было его мучить. Уходя навсегда, сказала: «Забери, Леня, ключи. Мне больше не нужны. Обниматься не будем. Не поминай лихом»! Вот так один остался. Не женился, хотя некоторые женщины бы с радостью за него пошли: без вредных привычек, зарабатывает хорошо, воспитанный мужчина, спокойный, трудолюбивый. А он жил один, и ничего менять не хотел. Племянница пришла: «Деньги, дядя Леня, нужны. Моему машина нужна, потому что на работу далеко ездить. Мы кредит второй оформляем, не хотелось бы много брать. Знаешь, какие проценты? Может, половину стоимости дашь? Мы все тебе вернем, не беспокойся». Потом маленький праздник устроили – машину обмывали. Муж племянницы радовался, как ребенок. А дядя Леня сидел и думал: «Если она решит второго родить, то я расплачусь досрочно за машину». Подумал, но не сказал. Через несколько месяцев заметил у племянницы животик – ребеночка ждет. Значит, прибавление семейства. Пришел к ребятам дядя Леня, сказал торжественно: «Деньги снял, вот они». И положил на стол, муж и жена замерли. Дядя Леня с интонацией Деда Мороза: «Это вам, чтобы кредит за машину досрочно закрыть». Племянница заплакала, дядю обняла. Ее муж крепко руку пожал: «Вы святой человек, самый родной». Очень хорошие слова – радостно слышать. Время пройдет, и дядя Леня поможет старшему сыну своей племянницы с квартирой. Пока силы были. А потом уволится, пенсия потому что. Устал дядя Леня, сколько можно работать? Редко с племянницей встречался, некогда ей. Сама пришла, села на диван. Дядя Леня подумал, что за помощью. А она вдруг встала, достала домашний халат, в ванной переоделась: «Ты, дядя Леня, не возражай. Но я окна у тебя помою и всю квартиру тоже. А ты полежи или погуляй. Я с собой еду принесла, пообедаешь». Дочь у Лени появилась, и внуки тоже. И зять у него хороший. Полноценная семья у дяди Лени. Наверное, заслужил. Добро всегда вернется, если, не жалея, выпустишь его в мир. Вернется добро, обязательно вернется. Георгий Жаркой

«Идем с женой по парку. Я говорю: — Странное дело. По зоологии у меня в школе всегда было — «ноль». Никогда не учил. Но почему-то посмотрю на любую птицу. И сразу из головы выстреливает её название. Откуда я это знаю — тайна. В это время на газоне птичка клевала что-то в траве. — Видишь! — продолжаю. — Вот откуда я знаю, что это скворец? Жена пожала плечами, кивнула. Говорит: — Это дрозд...» Генрих Небольсин

Когда дочери исполнился месяц, к нам прилетела – за три тысячи километров – моя бабушка, посмотреть на правнучку. И однажды днем ребенок что-то очень раскричался, кормили-качали – ну, ничего не помогает. И вот тут на сцену вышел настоящий мастер. Бабушка детку взяла покрепче и начала укачивать, вверх-вниз, энергично, и песню петь, ту самую, которую я с детства помню, ее собственного сочинения, а может, еще ее мамы: «Ты моя роднулечка, ты моя курулечка, а бай-бай, а бай-бай, мою деточку качай» – и так много раз с вариациями. Каждый звук, каждую интонацию помню и сейчас. Мы к тому времени уже, конечно, устали от ночных пробуждений и всей обычной круговерти с новорожденным, спать хотелось постоянно. И вот дочь начала затихать – дай, думаю, и я пока прилягу, хоть немного подремать. А бабушка все поет. Через пять минут пришел муж, тоже рядом лег и мгновенно уснул. Потом появился сын, ему было почти десять, и вообще-то он днем никогда не спал. Но тут он решительно залез между нами – и затих. Сопротивляться невозможно было этому «а бай-бай, а бай-бай…» Все спали до вечера, выспались до глубины души. Это одно из самых счастливых воспоминаний в моей жизни, как мы спим все, вповалку, а над нами бабушкин голос, которому так сладко отдаваться во власть, доверяться полностью и каждой клеточкой чувствовать покой и защищенность. Автор: Людмила Петрановская

Как дед воспитывал внуков за сутки! Вспоминаю, как бабка наша оставила нас с братом на даче. Оставила с дедом. Надо ей было уехать по делам. Нам по 8 лет было. Улеглись спать, болтаем, бесимся. Дед говорит: — Спите. Завтра подниму рано. Завтрак в девять. Нам по барабану. Заснули за полночь. Дед будит в 8.30: — Вставайте. Завтрак в девять. — Ага, деда... И спать дальше. Встаём в 11. Сарай с продуктами заперт. Ключи у деда в кармане. Бабка-то нам по пять раз завтрак подогревала. — Деда, а завтрак? — Завтрак в девять. Помыкались, думаем, ну и фиг с ним. — Деда, мы на речку. — Идите. Обед в час. Ушли. Приходим в половине третьего. Сарай на замке. — Деда? — Ужин в семь. После купания в речке жрать охота, аж караул. К тому же, ещё и не завтракали. За сараем был отрыт погребок. Там стояли две трёхлитровые банки со сливочным маслом. Так вот. Два восьмилетних пацана ели это масло пальцами из банок. Семь часов. Мы уже сидим за столом. Дед накладывает в миски гречневую кашу. Я начинаю есть. Братец кашу отодвигает: — Деда, я такую не ем. Мне бабушка рассыпчатую делает. Дед, молча, забирает миску: — Завтрак в девять. — Не, деда, не убирай. Я съем. На следующий день мы с одной побудки сидели за столом в девять. Вот такое воспитание. За сутки. Без криков, нотаций и рукоприкладства...

Как дед воспитывал внуков за сутки! Вспоминаю, как бабка наша оставила нас с братом на даче. Оставила с дедом. Надо ей было уехать по делам. Нам по 8 лет было. Улеглись спать, болтаем, бесимся. Дед говорит: — Спите. Завтра подниму рано. Завтрак в девять. Нам по барабану. Заснули за полночь. Дед будит в 8.30: — Вставайте. Завтрак в девять. — Ага, деда... И спать дальше. Встаём в 11. Сарай с продуктами заперт. Ключи у деда в кармане. Бабка-то нам по пять раз завтрак подогревала. — Деда, а завтрак? — Завтрак в девять. Помыкались, думаем, ну и фиг с ним. — Деда, мы на речку. — Идите. Обед в час. Ушли. Приходим в половине третьего. Сарай на замке. — Деда? — Ужин в семь. После купания в речке жрать охота, аж караул. К тому же, ещё и не завтракали. За сараем был отрыт погребок. Там стояли две трёхлитровые банки со сливочным маслом. Так вот. Два восьмилетних пацана ели это масло пальцами из банок. Семь часов. Мы уже сидим за столом. Дед накладывает в миски гречневую кашу. Я начинаю есть. Братец кашу отодвигает: — Деда, я такую не ем. Мне бабушка рассыпчатую делает. Дед, молча, забирает миску: — Завтрак в девять. — Не, деда, не убирай. Я съем. На следующий день мы с одной побудки сидели за столом в девять. Вот такое воспитание. За сутки. Без криков, нотаций и рукоприкладства...

Одна молодая жена принимала у себя родственников мужа: свекровь, тетю с дядей, сестру с мужем. И очень-очень старалась. Из кожи вон лезла, как говорят. Накрыла стол белоснежной скатертью, достала бабушкин сервиз, а на премию, которую дали на работе, купила продукты. И решила сделать стол в русском стиле. Запекла осетрину, разорилась на икру - выложила ее на блюдо. Тонко нарезала лимон. Буженину нарезала, окорок копченый разложила щедро. Испекла пироги с мясом, с рыбой, с капустой. Белые грибы маринованные выложила. И горячий картофель в мундире поставила художественно в чугунке на вышитое красивое полотенце. Ну, и сластей видимо-невидимо! Родня пришла и плотно поела, запивая осетрину хорошими напитками. Поднатужились и все съели! А пироги с собой унесли. Потом они горько жаловались мужу щедрой хозяйки, соседям и общим знакомым. Рассказывали, что молодая жена им сварила картошку в мундире на праздничный обед! Все ужасались и сочувствовали. Некоторые оправдывали жену - мол, она ещё молода и глупа! Но, действительно, картошка - это слишком! Это унизительно даже - подать такое скудное угощение. Вот ни слова ведь родственники не соврали, так? Была картошка? Была! Это чистая правда. А про осетрину, буженину, икру и коньяк они просто умолчали. Так что не надо слишком верить рассказам таких людей. Они все съедят, но расскажут только про картошку. И выставят вас жадными, недобрыми, глупыми… Попользуются хорошенько, а потом вот так отплатят. И оправдаться невозможно будет. Ведь была картошка? Была! Жена иногда общается с этой роднёй. И на стол выставляет чай без сахара. Сахар вреден. Пришли попить чаю - пожалуйста, вот чай. Просто чай. В простых чашках чайных. Попили чаю? Вот и славно. Идите и рассказывайте. Потому что рассказывать будут все равно. Это закон. Но когда про чай рассказывают - это не обидно. Закармливать пирогами и пряниками тех, кто предвзято к нам относится, нет смысла - только хуже будет. Все равно запомнят только картошку в мундире - вот ей и следует потчевать таких людей... Автор: Анна Кирьянова

Маме 73. Она мне суёт груши и говорит извиняющимся тоном: – Они не очень красивые на вид, но очень вкусные! Ну и свои, без химии, ты любишь груши, бери. Я беру. И ряженку беру. Потому что я люблю ряженку. А у неё в холодильнике «случайно есть одна баночка, ты только послезавтра уезжаешь, ещё пару раз поужинаешь». Выхожу, сажусь в машину, еду. Я опять куда-то еду. Мечусь по городам и весям. Меняю города и часовые пояса. Заезжаю к маме, когда получается. Уже после всех дел. После кофе с подружками и маникюра в салоне. Привожу чего-нибудь вкусного, быстро спрашиваю о делах, нетерпеливо выслушиваю – ну какие у них с папой дела-то ? – иронизирую по поводу её напрасных и малозначимых с моей точки зрения тревог. И опять уезжаю – убегаю по своим делам. Мама обязательно скажет мне, что я хожу раздетая, не кутаю горло, поэтому кашель и не проходит. Скажет, что я много работаю, и пора бы уже успокоиться. Согласится, что жизнь такая, сложная, и не страшно, если у меня не получается часто приезжать. А мы живём в 40-ка километрах друг от друга. Я звоню ей регулярно и слушаю её неторопливые и подробные рассказы о базаре, о сестре, которой тяжело одной в селе, о том, что петрушка опять после дождя выросла и надо бы её срезать, и что помидоры закончились, даже зелёные, какая засуха была, и что кот Мурат потерял глаз, незнамо где лазил… Мне неинтересно. И мне кажется, что в её жизни ничего важного не происходит. И я немного злюсь, когда она мне жалуется на свои болячки, а я её прошу-прошу пойти к врачу, а она отмахивается, а я же не доктор, ну откуда я знаю, какие лекарства надо пить, в конце концов?! А мама мне вдруг жалобно так говорит: – Ну кому же я пожалуюсь, если не тебе?… И я застываю с телефонной трубкой в руке и понимаю, что я редкая сволочь. И что вот этот её звонкий и громкий голос в трубке, и все её слова и словечки, и наши извечные споры на тему, кто из нас прав, и выяснение отношений по поводу и без, и её нотации и мои поучения – всё это и есть наша жизнь. Та. которая здесь и сейчас… Я срываюсь и еду к ней «незапланированно», она успевают пожарить мне рыбы, папа разрезает арбуз и хочет налить «молодого вина». Вина не могу, я за рулём. Он выпивает один, нахваливает. Мы смеёмся. Я кутаюсь в мамину кофту, зябковато. Мама схватывается, бежит включать духовку, чтобы «немного нагреть кухню». И я опять – маленькая девочка, у которой всё-всё в полном порядке. И всё вкусно. И тепло. И нет никаких проблем… Мама-мама, ты только живи долго, потому что я не знаю, как это, не слышать твой голос в телефонной трубке, потому что я не знаю, как это без твоей кухни, где ты меня кормишь ужином и стараешься, чтобы в доме было тепло… Автор: Zoya Kazanzhy