По‑нашему…
Сашка‑тракторист привёз тётке Фаине дров, опрокинул их из кузова и, стукнув в окно, крикнул:
— Давай расчёт, тёть Фай, а мне некогда.
Та взяла ранее заготовленные деньги и, сунув их в Сашкины руки, сказала:
— А вот поколоть бы, Саш, мне уж не под силу.
— Поколоть, — усмехнулся тот, — это двойной расход. Копи, может, и поколю когда.
И, сев в свою технику, уехал.
— Грехи мои, — зашептала тётушка, — это когда ж я такую пропасть исколю…
Она поохала, как бы набираясь сил, и, выйдя за калитку, принялась убирать дрова с дороги.
А тут, может, на грех или ещё на что, ехал сосед — Мишка‑кудрявый, с улицы напротив, — и, высунувшись в окно, прокричал:
— А чё, тёть Фай, зарядкой занимаешься?
И покатил дальше, только завизжали его тормоза.
— Ты понимаешь, а, — непонятно к кому закричала она, обращаясь, — понимаешь? Смеётся над старухой…
Она хотела продолжить и дальше, по порядку своей обиды высказаться в никуда, но тут, это уж как на радость, показался Шурик, тоже их деревенский бедолага.
— А вот и я, — начал он. — Могу чем могу помочь.
А так как тётушка ещё кипела сердитостью, то и глянула ею на него:
— Вам бы лишь бы смеяться, задери вас оглобля! — осмелясь, выдохнула последние капли её гнева Фаина. А потом, мягко, как и подобает ей, добавила:
— Саш, ты ж путный мужик‑то. Я ж помню тебя ещё лихим хлопцем, которого добрее и не было в нашей деревне. Уж вот ты бы и помог мне справиться с этим добром, а?
Сашка крутил глазами, пока тётушка вспоминала о нём хорошо, а потом глаза его остановились на этой огромной куче бывших берёз.
— Я бы… — начал он, но продолжения ведь может и не быть, ты же знаешь… — Он чесал затылок несколько минут, словно считал каждое поленце, и вдруг сказал: — Неси колун.
Тётушка мигом забежала в сарай и притащила его:
— Я ить заплачу, Шурик, только не оставь в помощи.
А Шурик уже, как и не слышал, махал этим колуном направо и налево так, что казалось, будто колет автомат. Тётушка собирала поленца в тележку и возила прямо тут, неподалёку.
Потом подошёл дед Гриша и молча начал помогать. Тётушка охнула, перекрестилась и начала было говорить, что это так дружно и… Но дед Григорий махнул на неё рукой и только изрёк:
— За давнее: твой дед тоже мне помог.
Слёзы радости потекли у тётушки по щекам, и она зашептала:
— А то разве… Мой тоже был человеком добрым, он и уважал каждого, и рад был помочь. — Она зашептала ещё горше: — Вот, Коленька, люди тебя не забыли, а уж я‑то…
Она стояла и ревела, собирая слёзы в уголки платка.
А тут, не понимая, что творится у соседки, вышел их сын, недавно вернувшийся из армии, и, поприветствовав всех, принёс свой колун и тоже начал помогать.
— Господи, — шептала опять тётушка, — ты прости меня за неверие в доброту людскую, а вон как мне показал‑то.
И, вытерев слёзы, перекрестившись, она побежала в дом готовить обед работникам.
Так вот, под стук колунов, она и собрала стол: вытащила из подпола закрутки, обезглавила курочку в честь такого дела и вытащила припасённую бутылку первача — по граммульке, значит.
И вот что вы думаете? До вечера помощники и управились, а ровная поленница красовалась у дома тётушки.
А что потом? Да гуляли потом, вспоминали и деда её, и её саму, и доброе её сердце. Пришли и соседи — такие же пожилые, такие же добрые соседи по жизни. И пели песни после этой граммулечки.
А дед Макар, отец помощника, принёс гармошку, на которой, как он выразился, не играл аж сто лет.
«Хорошо‑то как, — думала тётушка; думали соседи, молодые и старые, — вот бы так‑то, да всегда вместе, дружно». На том и порешили.
Автор: Наталья Осинцева.
