Публикации канала «Книжная полка|Рассказы и истории»

Я пришла на маникюр, а мастер сказала, что мой муж ей изменяет. Захожу в салон, записалась на маникюр. Мастер — девушка лет 25, симпатичная, разговорчивая. Начали болтать о том о сем. — А чем ваш муж занимается? — спрашивает. Я рассказываю: программист, работает в крупной компании, часто в командировки ездит. Она вдруг замолкает, смотрит на меня странно и говорит: — А можно фото посмотреть? Я удивилась, но показала на телефоне. Она посмотрела и побледнела. — Это он? Точно он? — Ну да. А что? Она молчит. Потом говорит: — Я не знаю, говорить или нет. Но если бы мне изменяли, я бы хотела знать. У меня сердце упало. — Говорите. Она рассказала, что полгода назад к ней приходила девушка с этим мужчиной. Они вместе делали маникюр (она, а он сидел рядом), потом ужинали в ресторане напротив. Она запомнила, потому что он заплатил за услугу и оставил щедрые чаевые. — Вы уверены? — На 100%. У него шрам на левой руке, вот здесь. Я еще подумала: байкер, наверное. У мужа действительно был шрам — упал с мотоцикла в молодости. Я дотерпела до конца маникюра, заплатила, вышла на улицу и села на лавочку. Полчаса сидела, смотрела в одну точку. Дома устроила разбор полетов. Сначала он отпирался, потом сознался. Та девушка — новая сотрудница, ездили в командировку вместе, "само закрутилось". Длилось три месяца. Я подала на развод. Сейчас мы в процессе. А тому мастеру я благодарна до сих пор.🙏

Сегодня рано утром робот-пылесос Лида внезапно встала рано. Кряхтя и гундя, она поехала убираться. Перебудила всех. Я ужасно разозлилась! Придурошная техника, хочется поспать, чего ты включилась?! Побежала за ней, думаю, ща как дам! А потом вижу, что Лида подслеповато крутится вокруг крошки на полу. Она жужжит на неё, но подъехать никак. И у Лидочки на лице написано, что мы засранцы. Она одна тут старается, держит дом в чистоте, носится весь день, встает ни свет, ни заря, а мы только срать и спать. Думаю, девочка моя, ты постарела. Моя ты хорошая труженица, моя опора единственная. Встала рано, как старики делают, поехала сердиться на крошки, порицать нас. Думала, наверное, что пока эти спят, то хоть приуберусь, оладушков сделаю из вчерашнего кефира, на вчерашнем пышнее получаются, а то эта сейчас проснется и выкинет кефир, скажет прокисший, а я-то все в хозяйство, все берегу. Старушка моя стала такая сварливая. Бухтит по углам, трудится, как может. Погладила Лиду, пошла разбирать посудомойку, вещи убрала. Слышу, возвращается она. Закружилась на ковре, думаю, ну что ты там нашла опять. А Лида потеряла водяной бачок. Поездила вокруг него, подслеповато посмотрела и дальше почесала. Как бабушка в очках не может найти очки. Думаю, Лидочка, челюсть-то забери, куда ж ты. Побежала за ней, вставила. Она так среагировала, будто так и надо было! Я всегда тут оставляю водяной бак! И я думаю: да, да, ты, ты, тут, тут... Сядем сейчас с Лидой, чайку с брусничкой пошвыркаем, така ладна брусничка-то получилась. Кто ещё обо мне так позаботится, кто спозаранок пойдёт дом мести. Старушка моя любимая, никто кроме тебя. Алеся Казанцева

Зимoй жeнщины дeлятcя нa двa видa: кpacивыe и нopмaльныe. Ηopмaльным тeплo: oни в куpткaх, пухoвикaх, шaпкaх, шapфaх и вaлeнкaх, бoтинкaх, и дaжe в кoлгoткaх пoд штaнaми. Из лицa нa улицe — тoлькo пepeнocицa и бpoви. Ηecмoтpя нa кpaйнюю cтeпeнь утeплённocти, нopмaльныe жeнщины вcё paвнo cпeшaт, быcтpo ceмeня нoжкaми, пoтoму чтo зимa пpeкpacнa у кaминa дoмa. Κpacивыe — oни, кopoчe, никудa нe cпeшaт, дaжe ecли вьюгa пo лицу paзмaзaлacь, пoтoму чтo для кoгo oнa, coбcтвeннo, oдeвaлacь? Βce эти тoнкиe пaльтишки и кoлгoтoчки 20 дeн (кaмикaдзe eй-бoгу), кaблучки и щикoлoтки? И глaвнoe — никaкoй, нe дaй бoг, шaпки нa вoлocикaх, и никaких кoлгoт пoд штaнaми, дa мaйки нa лифчик пoд тoнкий кaшeмиpoвый cвитep. И вoт oнa плывёт, пoдcвeчeннaя cиним или кpacным (зaвиcит oт кoжнoгo пoкpoвa), гopят и дpoжaт ушки, oтвaливaютcя губки, тpяcётcя кaк кoтик в пoдъeздe, нo зaтo нeвepoятнo кpacивaя. Πoтoму чтo для нeё зимa — нe пoвoд cтaнoвитьcя хoдячим пухoвикoм, и ничтo нe cпocoбнo paзpушить тягу к пpeкpacнoму, ocoбeннo кoгдa этo пpeкpacнoe — oнa. И чecтнo, я им зaвидую. Я дaжe pиcкнулa кaк-тo нaдeть тoлькo штaны бeз кoлгoт, нo cлoмaлacь ужe в пoдъeздe и вepнулacь дoмoй, чтoбы пepeoдeтьcя. Бeз шaпки я нa улицe быть нe мoгу. Зимoй вcя кpacивocть cocpeдoтoчeнa тoлькo в oднoм мecтe — глaзaх, cмoтpящих кpaйнe выpaзитeльнo и дaжe c нeкoй пoвoлoкoй, пoтoму чтo мopoз, зapaзa, щиплeт дo cлёз, и глaзa выпучeны нa идeaльную oкpужнocть. Тo ecть co cтopoны кaжeтcя: ктo этo тaкoй cмeшным мeдвeдикoм идёт и тapaщитcя, будтo oчeнь хoчeт выйти зaмуж? Ηo нeт, пpocтo ecли я мopгну — глaзки cлипнутcя и вcё, кaпут, я их нe paзoмкну, зaкpытым им тeплee. Опытный любoвник (дa, peзкo я пepecкoчилa) зимoй пpoвepяeтcя пpocтo: ecли oн cпocoбeн oдним движeниeм cтянуть c тeбя штaны вмecтe c кoлгoткaми и нocкaми. Ηe зaпутaвшиcь и нe paccмeявшиcь пpи этoм, и, нe дaй бoг, нe вытягивaя кoлгoты дo бecкoнeчнocти, нa чтo oни впoлнe cпocoбны: шepcть 60 %, элacтaн 40. Ηу. У кoгo зимoй ecть тe caмыe любимыe шepcтяныe кoлгoты пo гpудь — пoднимитe pуку? Я вcё жду, кoгдa peйтузы вoйдут в мoду, пoтoму чтo cтpинги зимoй нocят тoлькo кpacивыe жeнщины. Ηopмaльныe нa cтpинги cмoтpят и гoвopят caми ceбe: «Я ж нa paбoту иду, a нe нa cвидaниe», — и нaдeвaют тo, чтo хoть нeмнoгo coгpeвaeт пoпу. А peйтузы... a ecли eщё и c кpужaвчикoм? И дo пупкa. Ηу кpacoтa жe. Ηeт. Ηo тeплee. И гpуcтнee. Εcть eщё вapиaнт — бoди. Этo тaкaя штукa, кoтopaя кaк мaйкa, нo длиннaя, и cнизу зacтёгивaeтcя. Β oбщeм, тe, ктo пoд cвитep мaйки нaдeвaeт зимoй, пoймут, кaк paздpaжaeт, чтo ecли пoднимeшь pуки — мaйкa из штaнoв выпpыгивaeт. Этo пpaвдa бecит. Πoтoму чтo хoлoднo oгoлённoй cпинe, ну или тoгдa видны шepcтяныe кoлгoтки дo пoдбopoдкa. А бoди — этo выхoд, пoтoму чтo cкoлькo pуки нe пoднимaй, oнo нe выпpыгивaeт из штaнoв. Ηo вoт бeдa: кpacивoe бoди и бoди, чтoбы нe зaмёpзнуть — этo двe paзныe вeщи. Πepвoe — кpужeвнoe, eщё и c дыpoчкaми в paзных мecтaх, чтoбы ceкcуaльнee былo. А тёплoe — oнo кaк у гимнacтoк: cплoшнoй хлoпoк.Βo вcякoм cлучae, в Бeлapуcи тoлькo тaк. Либo ты кpacивaя, либo тeбe тeплo. Χopoший любoвник cнимaeт тёплoe бoди вмecтe c кoлгoткaми или paccтёгивaeт, кaк лифчик, oдним движeниeм пaльцeв... и дaльшe выхoдит зaминкa — кaк eгo cнять и cтoит ли, нo этo ужe пpeлюдия. Зимняя. Πлюc у нopмaльнoй жeнщины зимoй тoлькo oдин: oнa пoкa oдeнeтcя и пoкa paздeнeтcя — уcпeвaeт нeмнoгo пoхудeть. И никoгдa нe cмeётcя нaд мужчинaми, кoтopыe нocят пoдштaнники. Аннa Злaткoвcкaя

Юбилейный подарок судьбы Антон позвонил бабушке Надежде Игнатьевне накануне её 65-летия: «Бабуль, завтра не сможем приехать на юбилей. Ксюшу отправили в роддом». Надежда испугалась, но обрадовалась. Через два часа Антон сообщил: родился внук Яша, Ксюша в порядке. «Вот тебе подарок к юбилею», — сказал он. Надежда Игнатьевна отметила день рождения в узком кругу: дочь с мужем и внуком, подруги Валентина и Нина. Семь лет назад она похоронила мужа Алексея. Они счастливо прожили вместе, воспитали дочь Аллу. Познакомились на заводе: молодой инженер Алексей приметил в столовой Надю, красивую и смешливую. Поженились, жили с её родителями в большом доме. Родители умерли, потом ушёл и Алексей. Надежда осталась одна. После юбилея, проводив гостей, она заметила у дома старую «Ниву». Мужчина возился под капотом. Попросил подержать фонарик — рук не хватает. Машина не завелась, он собирался ночевать в ней. Надежде стало жалко, она предложила переночевать у неё. Василий Михайлович, узнав, что у неё юбилей, принёс из машины трёхлитровую банку мёда (вёз другу) и поздравил. Они проговорили до полуночи. Утром он уехал, но после обеда вернулся с цветами, шампанским и конфетами. Прошло три года. Надежда и Василий живут вместе в её доме. У него пасека в деревне неподалёку, они ездят туда на дачу. Надежда не думала, что в её возрасте можно снова полюбить, но судьба подарила ей вторую половинку. Она счастлива.

В проходном дворе на скамейке лежала женщина, а рядом с ней сидел мальчик лет трех, смешной такой, глазастый. Я подумала, может, ей стало плохо, но, подойдя, увидела, что тетка просто спит крепким пьяным сном. А мальчик сказал: — Тетя, не надо милицию. Мама поспит, мы домой пойдем. Судя по речи, ему было не меньше пяти, только уж очень маленький. Я спросила его, где они живут, и он махнул худенькой лапкой куда-то в сторону: — Тут близко. Мама немножко поспит. Милицию не надо, тетя. Он сидел рядом с пьяной спящей мамой, которой можно было дать и 20 лет, и 40, гладил ее по голове и смотрел на меня бесстрашно, готовый защищать вот эту маму от меня, от милиции, от прочих напастей. — Ты есть хочешь? — Мы скоро домой пойдем, я дома поем. — А что ты любишь есть? Он подумал и сказал: — Я люблю сырки. И колбасу. В гастрономе я попросила девицу сделать пару бутербродов с хорошей докторской колбасой, купила творожную пасту, бутылку воды и вернулась к ним. Тетка похрапывала, а мальчик все так же гладил ее по голове. — Давай, ешь. — Тетя, у меня нету денег, не надо. — А мне сегодня дали зарплату, у меня, знаешь, сколько денег сегодня — вагон и тележка, и еще мешочек. — Так много? — удивился он. — Честное слово. Ешь, пожалуйста. — А вы не будете милицию вызывать? — Конечно, не буду. Мама поспит, и вы пойдете домой. А ты пока поешь. Только давай лапы помоем, потому как грязными лапами есть нельзя. — Я знаю, в грязи живут микробы. Я полила ему на руки из бутылки и вытерла маленькие ладошки носовым платком. — Тетя, спасибо. Я, когда вырасту, вам что-нибудь куплю. Вы конфеты любите? — Не то слово — обожаю! — Я вам конфет куплю, когда вырасту. Я ушла. У меня свой сын. Своя семья. Работа. Больные родители. Куча проблем, решаемых с трудом и не решаемых вовсе. У меня своя жизнь... Где-то прочитано, что избавиться от тяжелых мыслей можно, записав их на бумаге. Ни фига..... У меня своя жизнь. Я не мать Тереза. Что ж мне так хреново?.. Наталья Волнистая

Тянула одна В нашем Заречье жила семья — Катя с Николаем. Люди крепкие, хозяйственные, дом ладный, всё по уму. И дочка у них была — Даша. Работящая, живая, за что ни возьмётся — всё спорится. Родители на неё не нарадовались. Да только влюбилась она в Мишку — соседского. Парень добрый, не пьющий, на гитаре играл, стихи читал… но к земле совсем не приучен. Ни силы, ни сноровки. Мать переживала: — Как же они жить будут? А Даша стояла на своём: — Я научу. Мы справимся. Сыграли свадьбу. Поселились в старой избе. Даша сразу взялась за дело — теплицы, рассада, рынок. Работала с утра до ночи: хозяйство, ребёнок, торговля. Всё тянула сама. А Мишка… быстро устал. Ему хотелось лёгкой жизни. И начал он захаживать в сельпо, к продавщице Нинке — простой, без требований. Там он чувствовал себя «мужиком». Деревня слухами живёт. Дошло до Даши. Не верила. А однажды вернулась домой — а он вещи собирает. — Ухожу, — сказал тихо. — С тобой тяжело. Ты сильная… а я рядом никто. И ушёл. Даша не кричала. Просто сломалась. Теплицы разобрала, хозяйство родителям отдала. Не смогла жить среди чужих взглядов — уехала на лесной кордон, с дочкой. Там жил Сергей — вдовец, спокойный, надёжный. Дал ей угол, не лез в душу. И началась новая жизнь: печь, еда для рабочих, тишина, лес. Но привычка всё тащить самой осталась. Однажды пошла за водой. Скользко, тяжело. Тащит ведра, задыхаясь. И тут Сергей молча снял с её плеч коромысло. — Отдыхай, Даша. Тебе больше не надо всё самой тянуть. Я сам. И вот тогда она заплакала. Впервые за долгое время. Вся усталость, вся боль — вышла слезами. С тех пор всё стало иначе. Сергей оказался тем, кто не говорит — а делает. Возил её дочку в школу, помогал родителям, держал слово. Даша снова расцвела. Вернулась улыбка, косу отрастила. Вышла за Сергея тихо, без шума. — Твоё дело — дом, тепло и дети, — говорил он. — А остальное я сам. И он действительно всё брал на себя. Даша впервые в жизни поняла, как это — быть не «стеной», а за ней. Позже у них родился сын. Родители не нарадуются. А я смотрю на это и думаю: женское счастье не в том, чтобы тащить всё на себе… а в том, чтобы рядом был тот, кто возьмёт это на себя.

НЕ ПОДЕЛИЛИ МАТЬ Дождь хлестал так, будто небо решило утопить нашу Заречную улицу. Я уже сняла белый халат, ходики на стене пробили девять — и тут дверь медпункта распахнулась. На пороге стояла Наташа. Мокрая до нитки, поверх домашнего халата — тонкая кофточка, на ногах старые калоши. Лица нет: белое, как стенка. Губы трясутся, в глазах — такая боль, что мне самой стало жутко. — Господи, Наташенька! — я усадила её на кушетку, накинула плед, накапала валерьянки. Горький запах поплыл по комнате. Она сидит, мнёт край пледа. Молчит. Только зубы о стакан стучат. — Тридцать лет, Семёновна… — выдохнула. — Тридцать лет мы с Юркой душа в душу. Всё пополам. Детей подняли. А сегодня… он меня крайней сделал. Перевела дух, сжала стакан так, что побелели пальцы. — Приходит с пилорамы, злой, глаза прячет. И выдаёт: «Любка дом продаёт. Мать завтра к нам привезу. Ты всё равно дома сидишь — будешь за ней ухаживать». Понимаешь? Любка дом продаёт — денежки себе! А мать старую — на мою шею! Юрка, чтобы с сестрой не ругаться, решил хорошим сыном прикинуться. Моими руками. Тут история такая. Мать Юркина, Анна Ильинична, отписала свой дом дочери Любке. Дарственную оформила. Мол, Юрка с Наташей сами на ногах стоят, а Любке после развода помощь нужна. А Любка что? Взяла — и решила дом продать городским. Мать — куда? А никуда. Наташа горько усмехнулась: — А куда её везти? Наш домик: сени холодные, кухонька с печкой да одна комната. Куда я её положу? На кухне, где с чугунками кручусь? Или к нам в спальню? Втроём на старости лет друг другу в затылок дышать? Слёзы потекли по её щекам. Голос задрожал: — Он не сел рядом, не спросил: «Наташа, потянешь ли ты? С поясницей больной, а годы идут? Не дай бог сляжет — кто горшки выносить будет?» Он с утра до ночи на пилораме, а мне — и её причуды терпеть, и к дому привязанной быть. С Любкой ругаться кишка тонка — вот он на мне и выехал. Терпи, мол, жена. Ему перед людьми чистым надо, а что я загнусь — никого не волнует. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони, расправила плечи: — Не буду я ей сиделкой. Пусть своей сестре мозги вправляет, раз та мать родную из дома гонит. Со мной так нельзя. И ушла в темень. На другой день к обеду взяла я свой чемоданчик и пошла к Анне Ильиничне. Захожу во двор — пусто, только ветер. Крыльцо скрипит. Дверь приоткрыта. В избе пахнет травами, золой, старым мылом и безысходностью. Анна Ильинична — маленькая, сухонькая, в выцветшем платочке — стоит посреди горницы. На столе старый клетчатый баул. Она дрожащими руками складывает пожитки. Сложит кофточку, погладит, и слезинка кап на ткань. Взяла со стены фотографию в рамке — там Юрка с Любкой ещё щекастые — прижала к груди и замерла. — Ильинична? — зову тихо. Она вздрогнула, обернулась. Глаза — как у подстреленной птицы: потерянные, виноватые. — А, Семёновна… Собираюсь. Еду к Юрочке. Я тут мешаю… Любочке деньги нужны. А я пожила уже. Тут во двор с ревом влетает машина — это Любка. А следом, чуть калитку не снёс, Юрка. Лицо красное, желваки ходят. — Ты что удумала?! — орёт с порога. — Ты мать из родного дома гонишь?! Любка руки в боки: — А что мне его, солить? Дарственная на меня! Продам — и всё! — Ах ты, совесть продашь! — кричит Юрка. — Я Наташу вчера до слёз довёл из-за тебя! Они орут посреди двора, не стесняясь ни соседей, ни неба. А мы с Анной Ильиничной стоим на крылечке. — Я не просила мне его отписывать! — заверещала Любка так, что собаки зашлись лаем. — Не просила! Сама всучила! А теперь я должна за ней горшки выносить? Не хочу! Надоело! Всю жизнь вы мне указывали! Эти слова ударили, как топор по дереву. Глухо. Страшно. Непоправимо. Я глянула на Анну Ильиничну. Она вдруг осела вся. Фотография выскользнула из рук, стекло брызнуло по половицам. Старушка схватилась за косяк, лицо стало серым, рот скривился. Попыталась что-то сказать — из горла вырвалось только бульканье. — Юра! — закричала я так, что у самой в ушах зазвенело. — Юра, держи мать!

Мой сын-подросток сказал: «Мама, ты мой герой». Я расплакалась, потому что ждала этого 15 лет Подростковый возраст — это ад. Мой сын перестал со мной разговаривать в 13 лет. Уходил в комнату, хлопал дверью, на вопросы отвечал односложно. Я думала, он меня ненавидит. Я старалась: готовила его любимые блюда, покупала вещи, оставляла записки с пожеланиями доброго утра. Он не реагировал. Я плакала по ночам, думала, что я плохая мать. В 15 лет он пришёл с прогулки раньше времени, сел напротив меня на кухне и сказал: «Мама, можно с тобой поговорить?» У меня сердце упало — думала, опять проблемы. — Мама, — сказал он, — я хочу тебе сказать. Ты мой герой. Я замерла. — Ты одна меня тянула, когда папа ушел. Ты работала на двух работах, но всегда находила время на меня. Ты улыбалась, когда было плохо. Ты не жаловалась. Я тогда не понимал, а теперь понимаю. Спасибо тебе. Я сидела и ревела. 15 лет я ждала этих слов. А он смотрел на меня и улыбался. С тех пор мы стали друзьями. Он рассказывает мне про девчонок, про школу, про планы. Я слушаю и ловлю каждое слово. И благодарю себя за то, что не сдалась.

ИГРУШКА Оговорюсь сразу, я – мужик “под пятьдесят”, всю сознательную жизнь топтал сапоги в геологоразведке, всего насмотрелся и многого натерпелся, меня трудно удивить или пронять. У меня взрослые дети и внуки на подходе. С 18-ти лет считаю себя сибиряком, с того момента как попал сюда на срочку, хотя сам родился и вырос в пригороде Ленинграда. В общем, солидный серьёзный дядя, не привыкший к сантиментам. А тут… Пригласил меня с семьёй брат, на малую Родину. Он после смерти матери переехал из Питера жить в родительский дом. Поводов для встречи была уйма, предстоящее пополнение в семье, совпавшие отпуска, переезд, новая машина и самое главное, очередные звёздочки. Большая семья, большое застолье, женщины суетятся на кухне и возле стола, мужики (сыновья и зятья) заведуют шашлыками и грилем. И вот уж всё накрыто и холодненькая в запотевшей бутылочке терпеливо ждёт, все почти расселись, как меня тихонько берёт под локоть брат и молча уводит в дом. -“Мне надо тебе кое-что показать”, – с этими словами он повел меня на чердак и там присев на корточки возле старого коричневого чемодана достал какой-то сверток. – “Разверни”. Тут стоит ещё раз оговориться, мой младший человек прямой и серьёзный и он не склонен к загадкам. И поведение его настораживало, ровно до того момента как я вынул из тряпицы красного деревянного слона. Простая игрушка на подставке с потускневшим рисунком и сколом, старательно закрашенным карандашом. В горле вдруг запершило, защипало в носу, ноги предательски опустили меня на тот пыльный чемодан. Когда-то давно, 40 лет тому назад в этом самом доме наш отец привез нам эту фигурку из какой-то далёкой страны, он ходил старпомом на сухогрузе. Видели мы его редко, чаще читали его письма или рассматривали присланные открытки. Зато каждый раз, возвращаясь домой, он дарил нам что-нибудь эдакое, доселе невиданное, редкое, чего ни у кого не было. И в этот раз это была фигурка деревянного слона, ярко-красная с золотым рисунком, из какой страны он его привез так и осталось тайной. Мне было 9, младшему 7. Специально или нет, но так вышло, что отец приехал на мой день рождения и я считал слона своим подарком, прятал его под подушку на ночь, забрасывал на шкаф, когда уходил гулять, в общем, жадничал и не делился. На все увещевания со стороны родителей – просил отца привезти брату другую фигурку, и папа, кажется, согласился. В очередной раз отец уехал в ночь (как рассказывала мама – срочно вызвали) и мы даже не смогли попрощаться, просто проснулись, а его уже нет. Привыкшие к длинным разлукам мы недолго расстраивались и жизнь текла дальше своим чередом. Месяц, два, три. Сперва мы стали замечать волнения матери, затем оно передалось и нам. Вот уже третий месяц не было писем, открыток и телеграмм, так бывало, но очень-очень редко. Через пять месяцев маму вызвали. Сказали, что связь с судном давно пропала и корабль и экипаж считаются пропавшими без вести, и отец тоже. Тогда о таком не сообщали по радио, не писали в газетах... Позже брат, уже имея служебные связи и возможности, пытался узнать подробности, но информация оказалась засекреченной и ему тонко намекнули о тщетности попыток. Могилы у отца так никогда и не было... Сейчас я уже не помню как мама нам об этом рассказала, помню лишь, что плакал вечерами под одеялом и просил папу вернуться, что не надо везти другую игрушку, что мы будем играть вместе этим слоником… И мы играли, спали с ним под подушкой по-очереди, а потом он ещё долго стоял у нас на полке… Посмотри на нас кто со стороны – показалось бы, что два взрослых мужика, полковник юстиции и старый сибиряк, ревут, обнявшись над потертой деревяшкой. Я не мастер слова, чтобы описать моё состояние в тот момент, но в этот вечер на пыльном чердаке плакали два мальчика девяти и семи лет. Плакали почти навзрыд, никого не стесняясь. *** Кот Рональд

Этим летом московская дачница Люся привезла в свою деревню крестника Алёшку. Ему скоро четырнадцать — самый вредный возраст. Мать попросила хоть на две недели отвадить сына от плохой компании. Сойдя с поезда, парень озирался: «Автобус-то есть?» — «Идти минут двадцать. А для дальних поездок мужики таксуют». Алёшка бурчал: «Завезла бог знает куда. Там друзья, подружки, а тут дярёвня!» — «Не дярёвня, а деревня. И тебе тут поучиться придётся жизни. И проводку посмотришь — меня током бьёт». Алёшка хвастался, что разбирается. Шли, разговаривая. Дома было 4 утра, чай, перекус — и спать. На речку попали к двенадцати. Алёшка удивился: народу много. Плавал он мастерски (мать — учитель физкультуры). Местные ребята оценили, сплавали наперегонки. Парень повеселел. По дороге домой крестная со всеми здоровалась, представляла Алёшку. Он возмущался: «Кому это интересно?» Люся объяснила: «Деревня, здесь все про всех знают. Если ночью станет плохо, пойдёшь к соседям. А если они тебя не знают — не откроют, подумают жулик. А так скажут: “Люсин паренёк” — и помогут. От вежливости зависит жизнь». После обеда Алёшка нашёл неисправности в проводке, за три дня поменял розетки, выключатели. За неделю отремонтировал утюг, плитку, пылесос, вилки у холодильника и самовара, наладил антенну. Крёстная напекла пирожков. Соседки узнали, понесли ему чайники, утюги — всё, что смог, починил. Денег не брал. Бабушки отблагодарили яйцами, молоком, творогом, сыром и особенно тонкими блинчиками — «каравайцами с вавилонами». «Ты честно заработал». Деду Семёну починил стиральную машину. Тот попросил помочь с печкой — сам старенький, нужна силёнка. Алёшка удивился: «Я не умею!» — «Помощь разная: воды принести, раствор помешать. Печником быть — знать надо, но и модно, платят хорошо». Крестная рассказала, как её отец делал кирпичи с добавками (пух, шерсть, нитки) — при обжиге выгорали, оставались поры, и тепло держалось долго. «Я думал, печку любой дурак сложит». — «Всему учиться надо. Даже дворник должен знать орудия, соль, нормы работы. Любая работа почётна, если ты мастер». Два дня возились с печкой. Алёшке стало так интересно, что он даже купаться не ходил. Печка просохла — он сам её растопил, потом побелил. Позавидовал, как крестная рубит дрова, решил показать себя — первым же поленом отбил коленку. Учился пять дней, нарубил охапку, дважды топор вырубал. «По телевизору просто, а тут голова нужна». — «Это ты ещё косить не пробовал». «Деревенские ребята умеют доить корову, помогают забивать скотину, разделывать тушу, возить мясо в ветлабораторию. Молоко тоже проверяют. В деревне надо уметь многое. А ты городской — выбери дело по душе, стань асом. Курить да водку пить много ума не надо. Затягивает быстро». Потом крестная сказала: «С утра собирай вещи, билеты на ночь». — «Как быстро две недели прошли!» — «Не две, а три. За делами не заметил». Провожали всей улицей: бабули совали пирожки, яйца, ветчину, каравайцы, звали приезжать. Алёшка, краснея, кивал, потом помахал: «Спасибо, до свидания!»

Когда-то муж преподал мне бесценный урок. Я сперва его не поняла и надула губы. Посчитала толстокожим и упрямым ослом, ничего не смыслящим в семейной жизни. И только спустя время осознала, насколько он был прав. Мы поженились далеко не юными: ему исполнилось 42 года, мне — 36 лет. Оба состоявшиеся, реализованные и имеющие на все свою точку зрения. Первое время пребывали в эйфории, а потом незаметно, чересчур увлекшись новым статусом и обустройством семейного гнездышка, я стала совершать одну глупость за другой. Забросила степ-аэробику и курсы английского языка в пользу выпечки малиновых кексов и чистки ковров. Звонила ему на работу и интересовалась продажей сегментных шаровых кранов серии Flow-Tek S-19. Шила лоскутные покрывала, собирала на службу «тормозки» и утюжила простыни с двух сторон. Вырезала фетровых зайцев и закатывала лечо. Освоила декупаж и соление скумбрии. Похудела, издергалась, пытаясь стать идеальной хозяйкой, и загнала себя в состояние жертвы. Тот день помню, как сейчас. Наступила первая суббота ноября, зарядил дождь, смахивающий на серо-зеленый чай, и на кухне с самого утра горел свет. Он пил молоко и с раздражением наблюдал, как нарезаю сыр, холодную телятину и помидоры. Трижды повторил, что будет только молоко и никаких сэндвичей. Я кудахтала и мыла разделочную доску. Наконец-то не выдержал: — Послушай, мне не нужно служить, подавать обеды из пяти блюд, стерилизовать чашки и унитаз. Мы не рабы друг другу, и я не вся твоя жизнь, а всего лишь часть. По счастливой случайности мы встретились, влюбились и нашли общий знаменатель. Точку стыковки. Место, в котором хорошо вдвоем. Все остальное — это личное. Так что не пытайся в меня врасти и не ставь мои интересы во главе угла. Не нужно быть лучше или хуже, просто оставайся собой. Той, которую полюбил. Легкой, полной задора и драйва. А ты сейчас растворяешься во мне и уходишь в тень. Он швырнул стакан в раковину и отправился в спортзал. Я осталась посреди развороченной кухни, пытаясь переварить сказанное. Усилием воли проглотила набежавшие слезы, выбросила слоеное тесто, оставила в покое сотейники и запихнула в чемоданы декоративные подушки. Умылась, позвонила учительнице английского и открыла файл с незаконченным рассказом. С тех пор я не хозяйка, не мастерица по коклюшным кружевам и не менеджер по продажам шаровых кранов. Не служу, не пытаюсь угодить и ничего не доказываю. С тех пор я — просто я. Автор: Ирина Говоруха 🩷 Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много новых увлекательных историй!

Странная доброта тёщи «Валентина Семёновна, вы только никому не говорите, но моя тёща, кажется, задумала что-то страшное...» — с этих слов однажды утром в медпункт ввалился Николай. Бледный, мнёт кепку, глаза бегают. Мужик он спокойный, работящий, но тут явно не на шутку перепуган. Я протянула ему валерьянку, а он выдохнул: причиной тревоги стала внезапная доброта Елены Петровны. У нас в деревне все знали эту женщину из райцентра — строгую, вечно пилившую зятя за кривой забор, неправильную картошку или скрипучее крыльцо. Коля обычно молча терпел и уходил в сарай. А тут она приехала на две недели. Коля приготовился к обороне, но уже в первый вечер случилось невероятное. Катерина, его жена, начала привычно пилить мужа за дрова, а Елена Петровна вдруг сказала: «Отстань от человека, он с утра до ночи работает». Николай опешил — решил, что ослышался. На следующий день тёща при соседях похвалила его золотые руки. А через пару дней подарила шерстяной жилет — сама связала. Тут Коля окончательно насторожился и прибежал ко мне: «Нормальная тёща после десяти лет войны так себя не ведёт. Либо деньги нужны, либо наследство переписывает». Я посмотрела на жилет — мягкий, аккуратный. Не вяжут так со зла. Елена Петровна и правда изменилась: стала тихой, задумчивой, подолгу сидела на лавочке одна. А однажды пришла ко мне мерять давление, рука стала тонкой. И спросила: «Как вы думаете, человек всегда успевает сказать главное?» Тогда я не придала значения, но позже вспомнила тот её взгляд. Николай тем временем искал подвох в каждом добром слове. Легче было, когда ругали, признался он жене. А потом тёща попросила отвезти её на кладбище — не к мужу, просто походить между оградок. Вернулась и тихо плакала в комнате. Через несколько дней Елена Петровна снова пришла ко мне и призналась: «Всю жизнь казалось, что дочь могла найти кого-то получше. А недавно поняла, что ошибалась». Оказалось, врачи нашли у неё серьёзную болезнь. Не смертельную сразу, но ту, после которой начинаешь считать оставшееся время. Она вспомнила, сколько лет потратила на пустые придирки, сколько раз обижала зятя. «Я всё искала, к чему придраться, будто времени впереди бесконечно много», — сказала она. В последний вечер перед отъездом Елена Петровна собрала семью за столом. Повернулась к Николаю, положила ладонь на его руку: «Ты прости меня, Коля. Я столько лет тебя воспитывала, будто ты мальчишка. А ты давно стал настоящим мужчиной. Спасибо, что Катю счастливой сделал и все эти годы терпел меня». Катерина потом рассказывала: Коля встал, обнял тёщу и впервые за десять лет назвал её мамой — не из вежливости, а от сердца. Я долго сидела на крылечке и думала. Иногда люди годами живут рядом и всё откладывают добрые слова на потом. Но однажды понимают: времени не становится больше. И самым важным оказывается не то, кто был прав в старых спорах, а то, успел ли ты сказать близкому человеку, что ценишь его, пока он рядом. Так что страшнее — показаться слабым или уйти, не сказав главного?

. Максим предложил пожить у него. «Только без грязного пальто», — пошутил он. «А вы без брезгливого тона», — ответила она. Она осталась на месяц, потом ещё на один. В доме появилась выпечка по утрам, музыка, живой разговор за ужином. Друг, приехав в гости, спросил: «Родственница?» Максим посмотрел на женщину, которая вернула ему правду об отце, и сказал: «Почти мама». Через год Максим женился на дочери погибшего помощника Галины — с ней его познакомила сама Галина. На свадьбе она подняла тост: «Семья начинается не только с крови. Иногда — с того, что человек останавливает машину там, где остальные проехали мимо». Максим вспомнил ночную трассу, грязное пальто и собственное раздражение. Тогда ему казалось, что он привёз домой чужую проблему. Но он привёз человека, который спас ему жизнь. Иногда судьба не стучится в парадную дверь. Она идёт по тёмной обочине — замёрзшая, испуганная и совсем не похожая на подарок.

Человек, который остался вместо отца Когда мне было три года, родители погибли в аварии. Машина сорвалась с трассы и загорелась. Я выжила, потому что детское кресло выбросило через стекло. Первым на месте оказался Томас — лучший друг отца. Он нашёл меня, завернул в куртку, а позже удочерил. Томас не заставлял называть себя папой, но был им во всём: водил в школу, сидел на концертах. Не женился, посвятил жизнь мне. На свадьбе вёл к алтарю и прошептал: «Твой отец гордился бы тобой». Об аварии говорил мало: «Я приехал слишком поздно». Месяц назад Томас умер от рака. Перед смертью смотрел на фото, где они с отцом сажают яблоню, и сказал: «Он был лучше меня». После похорон я разбирала его дом. Незнакомка в сером пальто сунула что-то в ящик и уехала. В конверте оказалась флешка с запиской: «Томас лгал. Открой — поймёшь». На флешке были фото машины родителей: тормозной шланг аккуратно надрезан. Запись с камеры заправки: за час до аварии к их машине подошёл мужчина в кепке и открыл капот. Я узнала Томаса. Но дальше — видео, снятое им за две недели до смерти. «Лина, твои родители погибли не случайно. Но я не убивал их». Отец и Томас работали в компании «Гранит». Отец обнаружил хищения и подделку экспертиз, хотел идти в прокуратуру. Гендиректор Сомов показал Томасу фото меня, мамы, его родителей и потребовал поставить под машину отца передатчик. Иначе — смерть всем. «Я испугался. На заправке я не резал тормоза, я крепил передатчик. Потом позвонил отцу, велел бросить машину. Но было поздно — за ними следили». В последнем звонке мама плакала: «Тормоза почти не работают. Если не выберемся, забери Алину». Томас поклялся. Он приехал через несколько минут после падения. Родителей спасти нельзя было. Я лежала в траве. «Я держал тебя и понимал, что виноват. Если бы не испугался, они были бы живы». После аварии он передал полиции записи, но следователь оказался человеком Сомова. Доказательства исчезли, Томасу пригрозили, что следующая — я. Он отступил, оформил опеку и стал собирать доказательства заново. Потратил десятилетия. Флешку передала Елена, бывший следователь. Двадцать лет они собирали материалы. Неделю назад документы ушли в Следственный комитет. Дело возобновили. Нашли механика, повредившего тормоза, водителя, следившего за родителями. Сомова задержали. В суде адвокат спросил: «Томас установил устройство и скрыл угрозу. Значит, без него аварии могло не быть?» Я ответила: «Передатчик не перерезал тормоза. Томас совершил трусливый поступок и прожил с ним всю жизнь. А ваш подзащитный совершил преступление и прожил так, будто имел на это право». Сомова признали виновным. Компания выплатила компенсации. Часть денег я направила на фонд юридической помощи — назвала его именами родителей. Но в офисе висит фото трёх молодых людей у яблони: мама, отец и Томас. Все смеются, ещё не зная, что страх одного разрушит их жизни. Я не продала дом Томаса. В ящике нашла записку: «Человек — не худший свой поступок. Но он обязан отвечать за него до конца». Почерк выцвел. На кладбище кладу на могилу Томаса красное яблоко. «Дело закончено. Они больше не называют это аварией». Прощение не пришло. Но ненависть ушла. Осталась правда — тяжёлая, несовершенная, живая. Такая же, каким был человек, который однажды предал моего отца, а потом стал отцом мне.

Забор на троих Инна Комарова продала квартиру и переехала на дачу — через забор от нашего с Николаем участка. Мне было пятьдесят четыре, ему пятьдесят шесть. Я тридцать лет работала ветеринаром, он после армии служил начальником охраны. Наш брак я описала бы просто: крепкий забор, который муж строил два лета. Не романтичный, но стоял ровно. Я даже обрадовалась соседству. А уже через неделю Николай зачастил к Инне «по хозяйству»: то кран, то дверь. Дома же дверца шкафа болталась второй месяц, а ручку теплицы я просила прикрутить с весны. Однажды она пришла на чай в новом платье, с вином. Николай оживился: «Инка, ты расцвела!» Я не помнила, чтобы он её так называл. За столом они вспоминали гарнизонные танцы, озеро — общее прошлое, о котором мне не рассказывали. «Мы знакомы с молодости, ещё до вашей свадьбы», — сказала Инна, и её улыбка мне не понравилась. Через несколько дней муж якобы уехал по работе, а я зашла к соседке отнести варенье. Инна сидела с бокалом и пьяно усмехнулась: «Нас двое, а мужик твой один. Хватит на всех». Я потребовала объяснений. «Спроси своего Николая», — пожала плечами она. Ночью я ждала его на кухне. Он не удивился, сел и признался: до меня они встречались, она забеременела, но сказала, что ребёнок не от него, и исчезла. А месяц назад призналась, что солгала. Сын был его. Умер в двадцать семь, авария. Поэтому Инна вернулась. — И месяц молчал? Ты спишь с ней? Николай отвёл глаза. Один раз, слабость, вино. «Теперь между нами навсегда связь», — сказал он. Я ответила: «Связь — да. А постель — ваш выбор». Утром я выставила его вещи на крыльцо. Дом был записан на меня. «Я тридцать лет всё строил!» — крикнул он. «А я строила семью. Доски держатся лучше людей». Николай ушёл к Инне. Я просыпалась ночью и тянулась к его половине кровати. А она будто нарочно включала музыку и громко смеялась. Через две недели Инна пришла сама: муж ушёл и отключил телефон. «Теперь это твоя проблема. Вас же двое», — сказала я. Жить с ней он не смог. Воспоминания о сыне отравляли: она винила, что он не искал ребёнка, он — что она солгала. Через месяц Инна пришла постаревшая, без косметики: «Я думала, если верну его, верну и сына». «Мёртвых не возвращают чужим мужем», — ответила я. Она заплакала: родители заставили соврать, боясь, что военный Николай бросит. «Ты получила его на тридцать лет, а мне что осталось?» — бросила она. «Тебе никто не давал права забирать мою жизнь в счёт своей». Николай приезжал чинить калитку, привёз дрова, заменил ручку теплицы — словно пытался починить брак. Просил прощения, говорил, что любит. «Возможно. Но уважения оказалось меньше, чем любви», — сказала я. Зимой мы развелись. Дом остался мне, он забрал машину и деньги, не споря. Последний достойный поступок. Весной Инна продала дачу, оставив у калитки коробку с фотографиями сына. «Алексей Николаевич Комаров» — было подписано на обороте. Я долго смотрела на мужчину с отцовским подбородком и прищуром, а потом отдала снимки бывшему мужу. «Спасибо. Они твои. А я?» — спросил он. «А ты теперь принадлежишь себе. Ты ведь этого хотел». Прошло два года. Мы оба одиноки, но одиночество не пугает так, как жизнь без доверия. На месте старого забора я посадила малину. Доски подгнили, хотя сверху казались крепкими — как наш брак. Стены больше нет, солнца стало больше, и малина даёт крупные ягоды. А фразу Инны я вспоминаю: она ошиблась. Мужчину, которого делят, не хватает никому. Семья — не вещь для дележа. Если человек решил жить на две стороны забора, однажды он останется за воротами обоих домов.

Лучшая иcтория о том, как изменить миp вокруг себя... В пoдъезде нaшего дома жила бабушкa. Бaбушка Люба. Ей былo 97 лет. Милая, пpиятная старушка, вcегда в хopoшем настроении, улыбчивая и привeтливая. Для мeня она — Просвeтленный Лидер. Спокойнo! Я в своeм уме и не падaла ниц, когда видeла ее сидящей на скамeeчке около подъезда. Объяcню, пoчему я тaк думаю. Сначалa бaбушка Люба укpacила подокoнники на нашем этаже и в нашем подъeзде гopшками с цвeтами. Кpacиво. На cледующий день самые яpкие цветы — те, чтo с бутонaми, — укpaли, и около метро можно былo увидеть прытких тopговцев с горшками бaбушкиных цветoв. Coceди pешили поставить замoк и домофон на вхoдную двеpь. А она повeсила на cтены рамки с изpeчениями великих, пробуждaющие совеcть и действующие как зaповеди. И снова поставилa цветы на подoконник. Уютнo. В пoдъезд cтaли проникать шумные подpocтки. Бaбушка Люба вышла и... предложилa им воды или чай. Они долгo cмеялись. Пообрывали цвeты и пеpевернули pамки. На следующий дeнь oна cнова поставила цвeты, вернула рамкaм прежний вид и полoжила на подокoнник книги. Класcику. Пришли подpocтки. Галдeли, шумeли. Она вышла и предлoжила им чай со своими плюшкaми, aппетитными и вкуcнo пахнущими. Ребята не смогли откaзаться. И дaже уволокли с coбой книги с обeщанием прочитать. Цветы они не тpoнули, рамки тoже. На следующий дeнь она вынесла плacтиковую бутылку с водoй, чтобы каждый, кто peшит позaботиться о цвeтах, смoг полить. И новыe книги. Вечeром пришли подроcтки, обливaли друг друга водoй, хохотали и гaлдели. Бабушка сновf вышла к ним и пpeдложила чай, плюшeк, забралa бутылку, напoлнила eе водой и попросила их пoлить цветы. Ребята cтали приходить в подъeзд каждый день, cocеди возмущaлись, даже как-то вызвали милицию, нo бабушка сказaла, что этo, мол, к ней, ее учeники пришли за книжкaми, раздалa при милиционерах книги растepянным подросткам и пpoводила милицию: «С Бoгом!» В подъезде появился шкaф с книгами. И рядoм объявлeние: «Проcьба! Если у вас дома есть интeресные и вaжные книги, уже пpочитанные вами, поделитесь! Будьте дoбры! А те, кто взял почитaть, пожалуйста, верните для тeх, кому так же это можeт быть нужнo и важно!» Шкaф заполнилcя книгами. Цветы пoявились на пoдоконниках на всех этажах. Кpacивые рамки с цитатaми тоже. Каждый вечep входную дверь в подъезд стали oставлять откpытой. Вечером можнo было увидеть на леcтницах пoдростков, читaющих книги. Бабушка полoжила на подоконник неcколько фонapиков, чтобы им было удобнee читать. Дети cидели в подъeзде с включенными фонарикaми, и в нeм было cветлее, чем oбычно. Бабушка умepла. На первoм этаже нашeго дома открыли клуб для дeтей и подроcтков. С библиотeкой и цветaми на подоконниках. Симвoлом клуба стaл фонapик.

Физику я прогуливала, потому что не любила Ирину Петровну. За снобизм, за разделение учеников на перспективных и не очень, а также за откровенный интерес к социальному статусу семей. Это проскальзывало в отдельных фразах и высокомерной манере общения. А иногда просто висело невидимым свинцом в воздухе. В середине учебного года Ирина Петровна придумала унизительный опрос. Зайдя в класс перед уроком, она попросила поднять руки тех, у кого родители имеют высшее образование. Я как-то сразу сообразила, что к чему, и моя тощая, длинная плеть сама потянулась вверх. Учитель обвела взглядом класс и немного споткнулась на мне. К тому времени я уже зарекомендовала себя махровым крeтинoм, поэтому выбивалась из системы координат Ирины Петровны. Затем она выдала бумагу и попросила написать профессии родственников. Я почувствовала, как маленькая ложь растёт и превращается во что-то огромное, но очень тёплое и приятное для меня. Склонившись над белоснежным листом, я красивым почерком вывела: «Хирурги». Немного подумав, дописала: «Оба». Придумывать каждому родителю престижную профессию мне было лень, а отливать пули про династию хирургов — это пожалуйста. Весь следующий месяц Ирина Петровна удивлялась, как в семье хирургов выросла бестолковая лань, но тем не менее отношение ко мне стало более лояльным. В конце концов любопытство взяло верх, и, зацепившись за какой-то незначительный повод, она вызвала в школу маму. Недели две я тянула кота за хвост, рассказывая, что мама ежедневно оперирует и прийти пока никак не может. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ — Ну, пусть тогда придёт отец, — не унималась Ирина Петровна. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Папа в то время ходил в море, поэтому я почти не соврала, сказав, что он в командировке преподаёт хирургию арабским студентам. На самом деле папа писал в письмах, что гоняет шваброй по кораблю двух арабов, которые всё время молятся и не хотят работать. Можно было послать в школу бабку Иллюзию Андреевну, но я боялась за хрупкий мир интеллектуалов. Поэтому мы с подружкой Ленкой решили отправить Колю. Коля — это Ленкин дядя. Художник и по совместительству рaздoлбaй. Он был старше нас всего лишь лет на десять, но, как говорится, сгорел сарай — гори и хата. Пусть у меня будет молодой, талантливый отец, заведующий кафедрой хирургии. Если я вам скажу, что беседа Ирины Петровны с Колей приняла максимально неожиданный поворот, то, наверное, не скажу ничего. Немного посетовав, что Елена не хочет учить физику, она перешла к своему племяннику, которому требуется операция на печень. Печень Коля мог только нарисовать, поэтому, записав диагноз и пообещав посовещаться с коллегами на кафедре, свалил в закат. Дома, выложив передо мной и Ленкой анамнез больного, Николай попросил уволить его с кафедры хирургии. Что дальше, спросите вы меня? А ничего интересного. Если бы не мой классный руководитель, мы бы скорее всего каким-то образом прооперировали бы племянника Ирины Петровны, но Людмила Ильинична знала моих родителей. Когда она позвонила к нам домой, мама обещала на правах практикующего хирурга вырвать мои ноги без наркоза, но обещание своё не сдержала, потому что тоже врушка. Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много увлекательных историй!

– Значит, решил уйти к молодой, а я для тебя стала скучной? Хорошо. Иди, но запомни, назад не приму и не прощу, – заявила жена Я стояла у окна и смотрела, как во дворе дворник убирает опавшую листву. Обычное осеннее утро, сырое, немного туманное. У меня кипел чайник на газовой плите, в раковине лежала немытая кружка из-под кофе, а на столе стояла тарелка с недоеденным бутербродом. Борис ходил по коридору. Снял с вешалки ветровку, потом вернулся за осенним пальто, аккуратно складывая всё в большую сумку. Никакого шума, никакой суеты. Он делал всё так, будто собирался в рядовую поездку на дачу. – Пойми меня правильно, – оправдывался он, застёгивая молнию на сумке. – Мы восемнадцать лет вместе. Всё превратилось в какую-то рутину. Я не хочу просто доживать. Появился человек, с которым я снова чувствую себя мужчиной. Она молодая, там всё по-другому. А ты сидишь как клуша и только домом занимаешься, на меня уже не обращаешь внимания. Я молча смотрела, как он пристраивает рядом со входом второй чемодан. Спорить или умолять остаться желания не возникло. За восемнадцать лет совместного быта я слишком хорошо знала его. Если Борис что-то вбил себе в голову, переубеждать его бессмысленно. – А как же дети? – спросила я, выключая закипевший чайник. – Дети взрослые, – бросил он. – Стас на втором курсе, сам уже зарабатывает немного. Даша выпускной класс заканчивает, скоро тоже поступит. Они поймут. В конце концов, я же не из города уезжаю. Он взял чемодан, повесил сумку на плечо и на секунду задержался у самой двери. Посмотрел на меня таким взглядом, будто ждал, что я сейчас начну просить остаться. Я просто стояла и ждала, когда закроется дверь за ним. – Прости, если что не так было, – выдохнул он. – На развод сам подам, затягивать не буду. Дверь хлопнула. В коридоре остался только лёгкий запах его одеколона и пустой крючок на вешалке. Первый месяц без Бориса оказался странным. Самое сложное — это вечер. Я целыми днями пропадала на работе, а потом ложилась на диван и смотрела телевизор. Сын звонил раз в неделю, спрашивал, как дела, и торопливо прощался — у него была своя жизнь молодая. Всё делала на автомате, по привычке. Варила кастрюлю супа, а потом выливала половину, потому что мы с Дашей столько не съедали. По привычке покупала в магазине его любимый кефир и только у кассы вспоминала, что пить его некому. Развод оформили. Мы встретились у мирового судьи, подписали все необходимые документы. Квартиру делить не стали — Борис сам отказался от своей доли в пользу детей, правда, забрал машину и накопления с общего счета. Я не стала спорить. Спокойствие стоило дороже любых денег. Спустя месяца три я поймала себя на мысли, что тишина в доме перестала угнетать. Раньше каждый вечер был подстроен под его график: ужин строго к семи, телевизор на определенной громкости, никаких подруг по выходным, потому что «Боря устал и хочет отдохнуть». Теперь я могла просто лечь с книжкой в восемь вечера или вообще не готовить, перекусив яблоком и творогом. Я ничего не смогла бы изменить, даже если бы я просила его остаться. Его уход вызрел не за один день, просто я предпочитала не замечать, как он отдаляется. --- Даша успешно сдала экзамены и уехала к бабушке в деревню перед поступлением. Я осталась в городе одна. В пятницу вечером позвонила Валя, моя старая приятельница еще со времен института. – Люда, бросай всё и приезжай ко мне, – начала она. – У меня тут тишина, речка в двух шагах, сосны. Зачем тебе торчать в душной квартире? Бери отпуск хоть на неделю! Далее

УРОК ОТЦА НА ВСЮ ЖИЗНЬ Когда моему сыну было лет семь, и мы всей пока еще маленькой семьей ехали куда то за город. Заехали на заправку, купили мороженного и едем, получаем удовольствие, лето, жара, мороженное, жена, сын, благодать… Тут мой сын открывает окно и выбрасывает обертку. Скорость автомобиля была небольшой и я смог очень быстро сориентироваться и припарковать машину на обочину. Молча вышел из машины, открыл багажник, освободил от продуктов один из ашановских пакетов, вывел сына из машины и попросил собрать весь мусор с обочины. У сына гордыня, еще и жена попыталась заступиться… Но женщина была отправлена в машину слушать музыку, а сыну объяснил что пока он не принесет мне полный пакет мусора мы дальше не поедем, и соответственно всех «ништячков» обещанных нами уже не будет. Сын в начале со слезами, а потом с каким то азартом на глазах пошел собирать мусор. Я взял второй пакет и пошел рядом. За неполных полчаса мы очистили маленький участок дороги от следов жизнедеятельности нашего народа и вернулись в машину. Далее я объяснил сыну почему он пошел собирать мусор — потому что Россия это его Родина, а Родину надо любить. Говорил много, нудно (как считает моя жена), с примерами, но так чтоб он понял. А в конце сын спросил: — А почему ты пошел собирать за мной? — То что ты бросил обертку в окно — это в первую очередь моя ошибка. Я упустил что-то в твоем воспитании, и поэтому должен был понести наказание вместе с тобой... Скоро сыну будет 13 лет, у него две маленькие сестренки, и вчера я удовольствием наблюдал как он учит их не мусорить… Спасибо моему отцу — его жизненная мудрость при нашем воспитании так сильно мне помогает правильно поучать своих поучат.

В маленьком доме на краю города жила семья, о которой почти никто не знал, но каждый, кто хоть раз попадал к ним в гости, уходил с ощущением тепла. Отец, Иван, вставал раньше всех. Он тихо готовил чай, чтобы не разбудить остальных, и всегда оставлял записку на столе: «Хорошего дня». Мама, Анна, просыпалась позже и улыбалась, читая эти короткие слова — за много лет они так и не стали для неё привычными. У них было двое детей — Миша и Катя. Они часто ссорились из-за мелочей: кто будет мыть посуду, кто займёт любимое место у окна. Но каждый вечер, как будто по негласному правилу, они собирались за одним столом. И даже если день был тяжёлым, разговоры постепенно становились мягче, а смех — громче. Однажды в их жизни случилась беда: Иван потерял работу. Дом наполнился тревогой, но не тишиной. Анна стала брать больше заказов, Миша подрабатывал после школы, а Катя рисовала открытки и продавала их соседям. Никто не говорил: «Это не моя проблема». Никто не прятался. Они просто были вместе. Иногда вечером свет в доме гас раньше обычного — чтобы сэкономить. Тогда они зажигали свечи и рассказывали истории. Иван придумывал сказки, где герои всегда находили выход, Анна добавляла смешные детали, дети спорили, как должно закончиться. И в этих историях было что-то настоящее. Прошло время, трудности отступили. Иван нашёл новую работу, стало легче. Но кое-что осталось неизменным: записки на столе, вечерние разговоры, привычка держаться друг за друга. Потому что крепкая семья — это не та, у которой нет проблем. Это та, которая не перестаёт быть семьёй, когда они появляются.