Он не стал умолять о пощаде — и именно это молчание обескуражило тех, кому предстояло вынести приговор.
Советские части продвигались по венгерской земле: местами противник сдавало позиции почти без боя, но на одном участке оборона оказалась плотной и ожесточённой. Орудия и пулемёты держали линию насмерть; пехота штурмовала в густом дыму, танки поддерживали атакующих, но несколько машин были подбиты, а остальные вскоре исчезли с поля боя. Чтобы понять их судьбу, отправили группу на разведку.
У одного из повреждённых танков стоял лейтенант — сухой, с вжатыми от усталости чертами лица, в накрахмаленном гимнастёрном кителе, со следами пороха на губах. Он говорил резко, голос оборван: в его докладе фигурировали слова о "противотанковом расчёте" в плену, о Пашке Фомине, которого, по его словам, сожгли после того, как расчёт выпустил семь снарядов и весь экипаж погиб. Лейтенант не скрывал злости: предателей он называл "шкурами" и обещал им расплату.
Напряжение взорвалось в одно мгновение. Один из солдат — калмык, с суровым, немного юношеским лицом и привычкой кусать губу, — с криком бросился на лейтенанта. Тот, не растерявшись, парировал удар штыком приклада, повалил нападавшего и добавил сапогом. Калмык поднялся, но ответной пощады не получил: лейтенант дал очередь из автомата — двое упали, несколько человек замерли в оцепенении. В этом хаосе стоял один — русский власовец; он не развёл драму слов, не валился на колени и не просил пощады. Его лицо было бледным, рубленые черты говорили о том, что много пережито; он спокойно произнёс, принимая приговор: "Я понимаю, за что мне суд". Те, кто видел сцену, запомнили не столько его слова, сколько удивительное спокойствие — не насмешку и не жалобу, а признание.
ИСТОРИЯ | ФАКТЫ | СЕКРЕТНО
