Дочь забыла поздравить её. В этот раз мать не позвонила с напоминанием
Людмила Ивановна проснулась в день рождения и сварила кофе. В окно светило октябрьское солнце. Позвонила Тамара — первая, как тридцать лет подряд. Потом соседка, потом сын. Вечером он приехал с семьёй, тортом и цветами.
Надя не позвонила.
Дочери тридцать шесть. Москва, работа, двое детей. Мать всё понимала. Проверила её страницу: днём появлялись фотографии с мероприятия. Значит, жива, здорова. Просто не вспомнила.
Раньше Людмила сама набрала бы номер: «Надюш, у меня сегодня день рождения, хотела тебя услышать». Дочь ахнула бы, извинилась, всё сгладилось. Мать умела так делать. В этот раз убрала посуду и легла спать.
Надя позвонила через три дня. Бодро спросила про дела. Десять минут рассказывала о работе и детях. Про день рождения не сказала.
Людмила слушала. После разговора долго сидела у окна. Не хотелось ни скандалить, ни придумывать дочери уважительную причину. Хотелось понять, чем заполнить свою жизнь, пока телефон молчит.
На следующей неделе записалась на ходьбу в парке. Первый раз было неловко: палки мешали, не получалось попасть в ритм. Женщины в группе засмеялись добродушно — все так начинали. После занятия позвали пить чай.
Она пошла. Давно не знакомилась с новыми людьми. Здесь никто не спрашивал, почему дети редко приезжают. Обсуждали книги, погоду, куда сходить в выходные.
Через месяц Тамара предложила Казань. Три дня прогулок, маленький ресторан, фотографии. Людмила вернулась уставшей и довольной.
Дочь узнала от брата.
— Мам, почему мне не сказала?
— Ты не спрашивала.
Надя замолчала.
— У тебя всё нормально? Ты какая-то другая.
Мать ответила, что всё хорошо. Рассказала, как они с Тамарой чуть не опоздали на экскурсию. Дочь слушала уже внимательнее обычного.
В декабре неожиданно приехала сама. Без долгих приготовлений. Худенькая, уставшая, под глазами тени. Людмила накормила её, дала выговориться. Потом обе сели с чаем.
— Я не поздравила тебя, — сказала Надя.
Мать посмотрела на неё.
— Помню дату. В тот день с Серёжей поссорились, дети болели. Ночью вспомнила. Решила утром позвонить, а потом закрутилось. Ты ведь всегда напоминала. А тут нет.
Людмила покрутила чашку.
— Устала напоминать. Не только про день рождения. Про себя вообще.
Дочь опустила глаза.
— Ты сердишься?
— Мне было больно. Но звонок, о котором я сама попросила, уже не исправил бы тот день.
За окном шёл снег. Надя посмотрела на кактус на подоконнике.
— Откуда он? Ты же кактусы не любила.
— Купила. Оказывается, некоторые вещи я говорила просто по привычке.
Дочь невольно улыбнулась. Потом спросила, плохая ли она дочь.
Людмила не стала соглашаться и не стала утешать, что всё прекрасно. Сказала, что любит её, понимает занятость. И всё-таки хочет иногда слышать родной голос без повода и без напоминаний.
Надя подошла, обняла — крепко, как в детстве, всем телом.
— Буду звонить чаще.
— Мне не хочется, чтобы ты отбывала повинность. Лучше расскажи, когда сама соскучишься.
На прощание дочь несколько раз оглянулась в прихожей. Спросила, правда ли мама в порядке. Людмила кивнула. На этот раз это не было фразой, которой прикрывают обиду.
Когда дверь закрылась, она убрала две кружки. Потом позвонила Тамаре:
— Ты в следующем месяце свободна? Я в Петербурге двадцать лет не была.
Подруга засмеялась и предложила узнать про билеты.
Людмила поставила телефон на зарядку. Не знала, станет ли Надя звонить чаще. Зато знала, куда пойдёт в четверг, с кем встретится в субботу и какие фотографии хочет привезти из следующей поездки.
Подпишись на нас, чтобы не пропустить!
