Сын швырнул в меня кружку из-за того, что я отказалась дать ему деньги. Утром я испекла его любимые сырники и поставила на стол три чашки. Третью — для человека, которого он меньше всего хотел видеть
Я стояла у раковины и смотрела, как по белой дверце стекает кофе.
— Ты совсем с ума сошёл?
— Мне нужны деньги до завтра, — сказал Кирилл.
— А я больше не дам.
— Пятьдесят тысяч, мам. Не пять миллионов.
— В прошлом месяце было тридцать. До этого — двадцать семь. Я больше не могу.
Он кивнул на новые сапоги у двери.
— На себя, значит, можешь тратить.
— Мне пятьдесят восемь лет. Я могу купить себе сапоги без твоего разрешения.
— Уходи.
Последние четыре месяца Кирилл снова жил у меня — формально пока заканчивал ремонт. На деле ремонт давно закончился: он спал в бывшей детской, ел мою еду и оставлял счета, которые становились моей проблемой.
Ему было тридцать два. Он работал мастером, получал больше меня и всё равно оставался без денег. Виноватыми по очереди оказывались кредит, машина, бывшая жена и приятель, которому Кирилл «неудачно одолжил».
— Ты меня выгоняешь из-за пятидесяти тысяч?
— Я выгоняю тебя потому, что ты бросил в меня кружку.
— Я не в тебя бросал.
Проходя мимо, он толкнул меня плечом. Не сильно, я не упала. Но это оказалось хуже кружки: он сделал это спокойно, словно границу можно передвинуть ещё немного.
Кирилл хлопнул дверью. Я собрала осколки и позвонила Сергею Павловичу, его начальнику.
— Кирилл постоянно просит деньги. Сегодня бросил в меня кружку.
— Он не просто в долгах.
На предприятии несколько месяцев не сходились суммы. Проверка привела к Кириллу: он снимал деньги небольшими частями, иногда возвращал, перекрывал один долг другим, а потом начал брать больше.
— Сколько?
— Почти четыреста тысяч.
Кирилла должны были вызвать и предложить подписать документы о добровольном возмещении ущерба. Иначе дело передавали дальше.
Утром он снова спросил, нашла ли я деньги. Я впервые не стала искать оправдание.
— Уходи.
Он кричал, обвинял меня в предательстве и уверял, что начальник хочет сделать его крайним. Я попросила Сергея Павловича приехать.
Кирилл побледнел, увидев его. Сергей Павлович положил папку на стол:
— У тебя есть шанс всё объяснить самому. Но деньги нужно вернуть.
Кирилл отказался. Через неделю позвонил:
— Ты довольна? Могла бы решить.
— Могла. И не решила.
Родственники говорили: «Ну всё-таки сын. Можно было помочь». Я спрашивала: «Сколько ты готова дать?» — и денег никто не предлагал.
Бывшая жена Кирилла позвонила поблагодарить. Про ставки она знала ещё до развода: Кирилл выносил из дома её украшения и обещал лечиться.
— Почему ты мне не сказала?
— А вы бы поверили?
Я бы нашла объяснение.
Дело закончилось не тюрьмой. Компания согласилась на возмещение ущерба, Кирилл получил условный срок и обязанность выплачивать деньги. С работы его уволили. Через несколько месяцев он записался в программу помощи людям с игровой зависимостью.
Почти через полгода Кирилл появился у моей двери — похудевший, спокойный, без сумок.
— Привет, мам. Можно зайти? Поговорить.
Раньше он не спрашивал, просто входил как к себе. Я впустила его.
На кухне всё было почти так же, только дверцу шкафа пришлось заменить: след от кружки оказался слишком глубоким.
— Из-за меня? — спросил он.
— Я помню.
— Я не пришёл просить денег. И жить не прошусь.
— Хорошо.
— Если бы ты дала деньги, я бы через месяц украл снова.
— Наверняка.
Кирилл достал конверт.
— Там две тысячи. За шкаф.
— Шкаф стоил дороже.
— Знаю. Буду отдавать частями.
Мне захотелось сказать, что не надо: сумма была смешной, а сыну деньги наверняка нужнее. Я промолчала и убрала конверт в ящик.
— Есть будешь?
— А что есть?
— Суп.
— Сырников нет?
— Жалко.
Я достала две тарелки. На этот раз на столе стояли только две чашки.
Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!
