В детском театре всё должно было кончиться аплодисментами. Но в костюм короля попала опасная запись, ради которой один взрослый был готов сорвать премьеру
Вера Павловна заметила, что королевская мантия стала тяжелее. Она подняла её с вешалки, и из-под золотого подола показался кроссовок.
— Вылезай, государь, — сказала она.
Мальчик выбрался из шкафа и поправил плечики. Вера узнала Сашу Речного — бывшего короля. Осенью его сняли после внезапного заикания. Директор говорил, что мальчику нужен покой. Теперь Саша был худым и промокшим.
— Через служебный вход как прошёл?
— Код не меняли.
Он сунул руку в карман мантии. Вера достала телефон, обмотанный изолентой. На записи мужской голос говорил:
— Скажешь комиссии, что сам попросился. И про девочек ни слова.
Саша вырвал телефон.
— Это мой опекун Валерий Антонович. Он хочет, чтобы нас троих развели по разным семьям. За младших ему платят больше, а я задаю вопросы.
— Что ты собираешься делать?
— В мантии радиомикрофон. Когда король выйдет, запись пойдёт на пульт.
До занавеса оставалось двадцать шесть минут. В коридоре распевались дети, режиссёр искал скипетр.
— Отдай запись полиции.
— Уже отдавал соцработнице. Она позвонила ему и спросила, правда ли. После этого он забрал телефон. Этот я взял у него сегодня.
За дверью послышались шаги. В костюмерную вошли директор Ланской и широкоплечий мужчина.
— Вот ты где, — сказал мужчина. — Мы волнуемся.
Саша отступил. Вера сняла со стола портновские ножницы.
— Вера Павловна, это семейное дело, — мягко произнёс Ланской.
— В моём цехе есть примерка и посторонние.
Мужчина показал удостоверение опекуна.
— Саша, домой.
Телефон продолжал записывать. До выхода короля оставалось девять минут.
Вера не любила храбрость, которую легко сыграть. Настоящая начиналась там, где страшно.
Можно было сказать, что театр не вмешивается: опекун имеет документы, трудному подростку нельзя верить на слово. Вера уже хотела вызвать охрану, но Саша спросил:
— А вы верили, когда сняли меня с роли?
Ланской замолчал.
— Он звонил вам до того, как я начал заикаться?
Директор сел на край стола. Под его пальто мигал зелёный огонёк.
— Валерий Антонович попросил уменьшить твою публичность. Я не проверял обстоятельства.
— Я начал заикаться, когда вы сказали, что сам подвёл театр.
Ланской понял по лицу Веры: этот разговор не останется в костюмерной.
Опекун ворвался без стука.
— Хватит цирка. Его всё равно заберут. А девочки останутся, если он подпишет отказ от совместного устройства. Так всем проще.
— Кому всем? — спросила Вера.
— Вы не представляете, что такое трое травмированных детей. Я живу с этим каждый день.
Он считал детей нагрузкой, которую имел право распределять.
Саша вынул из мантии микрофон.
— Теперь представляю.
В наушнике помощника режиссёра уже спрашивали, почему служебный канал передаёт разговор из костюмерной. Запись шла.
Комиссия приехала в антракте. Валерия Антоновича увели в кабинет и два часа проверяли документы. Девочек и Сашу в ту ночь разместили в кризисном центре вместе, хотя сначала он отказался, решив, что его наказывают.
Премьеру не отменили. Король-дублёр дважды забыл текст, но зал поддержал его.
Через месяц Ланской ушёл «по личным обстоятельствам». Проверка не нашла преступления, только цепочку удобных решений. В театре сменили код и ввели правило обсуждать отстранение ребёнка с независимым педагогом.
Саша вернулся весной. Заикание не прошло, но он попросил роль часовщика с семью короткими репликами. Вера подгоняла ему жилет и заметила, что он держит плечи ровнее.
Королевская мантия висела рядом. В подкладке остался распоротый участок. Молодая костюмерша предложила зашить его машинкой.
— Не надо, — сказала Вера. — Сделай там нормальный карман.
Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!
