Владелец кафе увидел, как повар каждый вечер выносит еду и деньги незнакомому старику. Он уволил её за воровство, а утром мужчина вернулся с тетрадью, где отец владельца признавал старый долг
Алла замерла у служебного выхода. В одной руке она держала контейнеры с едой, в другой — белый конверт.
— Это списание.
— Списание не кладут в конверт.
Максим включил запись с камеры: четыре вечера подряд Алла брала деньги из кассы и прятала их в пакет.
— Сколько вы взяли?
— Сегодня пять тысяч. Всего за месяц — двадцать семь.
— Для кого пакет?
— Для Григория Семёновича, которому ваш отец был должен.
— Отец умер. Пусть предъявляет документы.
— Документы есть.
— Тогда почему вы воруете?
— Потому что вы отказались бы платить.
— Вы уволены.
Алла сняла фартук.
— Еду всё равно отнесу. Она из продуктов, списанных утром.
— А деньги оставите.
Она положила конверт на стол.
— Завтра Григорий Семёнович придёт сам.
Утром старик ждал у входа с толстой тетрадью.
— Алла сказала, вы хотите документы.
Тетрадь оказалась кассовой книгой заводской столовой, которая прежде была в этом здании. В конце девяностых семнадцать работников вложили сбережения, чтобы выкупить помещение. Среди фамилий были Алла, Григорий Семёнович и отец Максима.
— Я знаю: отец выкупил доли, когда остальные ушли.
— Не выкупил. Взял деньги, обещав оформить доли позже.
На последней странице рукой отца было написано: «Получено на оформление и ремонт — 186 000 рублей». Ниже — семнадцать подписей.
— Это было до деноминации.
— Пересчёт есть дальше.
Отец зарегистрировал предприятие на себя, пообещав всё переоформить. Кафе стало приносить прибыль, и разговоры о долях прекратились.
— Почему они не подали в суд?
— Кто-то уехал, кто-то испугался. Документы были у вашего отца. Он понемногу возвращал деньги, чтобы все думали: вопрос решается.
В папках нашлись расписки и договоры. Бухгалтер пересчитала долг без фантастических процентов: кафе могло рассчитаться за два года.
Из семнадцати участников в живых оставались девять. Двое отказались, один потребовал больше, ещё троих искали через родственников.
Максим собрал их до открытия.
— Я не могу вернуть доли задним числом. Предлагаю признать суммы долгом предприятия и выплачивать их по графику.
— А если мы не согласимся? — спросил бывший мойщик.
— Каждый решит сам, обращаться ли в суд. Документы я скрывать не стану.
График обсуждали три часа. Григорий Семёнович дважды собирался уйти.
Бывшая кассирша соглашение не подписала. Ей требовались деньги и признание доли, но Максим не мог передать часть заложенного общества без согласия остальных владельцев и банка.
— Значит, опять бумаги важнее людей.
— Нет. Невыполненное обещание станет ещё одним обещанием моего отца.
Через месяц она подала иск. Суд не признал её совладелицей, но стороны заключили мировое соглашение на сумму вклада. Это оказалось дороже графика, зато обязательство нельзя было спрятать.
Соглашение подписало большинство участников.
Алла вернулась на кухню. За изъятие денег она согласилась на удержание части премии, однако Максим не стал взыскивать переданное: суммы включили в общий расчёт.
— Камеру над кассой оставите?
— Оставлю. А доступ к выплатам будет у бухгалтера, не у повара.
— Разумно.
Через два года последний конверт получил Григорий Семёнович. Он пересчитал деньги, подписал ведомость и попросил кофе.
— За счёт заведения?
— Нет. Хватит с меня ваших сложных счетов.
Старую тетрадь повесили в рамке в кабинете: Максим не хотел превращать чужой долг в легенду.
На кухне Алла готовила суп по рецепту первой заводской столовой. Она больше не выносила пакеты через служебный выход. Теперь Григорий Семёнович приходил обедать сам и всегда требовал чек.
Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!
