Свекровь приехала на две недели и сказала что научит меня готовить. Я терпела три дня. На четвёртый день всё изменилось
Когда муж сказал, что его мама приедет на две недели я напряглась.
С Тамарой Ивановной мы восемь лет ладили благодаря расстоянию: она в Саратове, мы в Москве. Созванивались, поздравляли друг друга, берегли вежливость. В семьдесят лет она имела твёрдые убеждения и немедленно доводила их до окружающих.
А теперь — две недели под одной крышей.
Приехала в воскресенье. Прошла по квартире, поджав губы. На кухне заглянула в холодильник.
— Леночка, научу тебя борщ варить. Настоящий. Серёжа-то звонит, жалуется иногда.
Мне Серёжа не жаловался. Я улыбнулась так, что заболели щёки:
— Спасибо, Тамара Ивановна.
Три дня я держалась.
Кастрюли переселились в другой шкаф. Лук я резала неправильно, скатерть купила без оглядки на занавески. За батареей нашлась пыль. Туда ещё надо было добраться, но свекровь добралась.
На четвёртое утро я поднялась раньше всех. Хотелось выпить кофе, пока никто не объясняет, как мне жить.
Но кухня уже была занята.
Тамара Ивановна сидела у окна. Перед ней остывал чай, рядом лежал телефон. Она повернулась, и я остановилась на пороге.
Глаза у неё были красные. По щеке тянулся мокрый след.
Она провела ладонью по лицу, взялась за чашку.
— Доброе утро. Кофе будешь?
Можно было ответить «буду» и отвернуться к чайнику. Мы обе умели делать вид, что ничего не произошло.
— Тамара Ивановна, вы в порядке?
Она опустила глаза.
— В порядке. Годовщина сегодня. Семь лет, как мужа нет. Вот и всё.
Я села напротив. Слова не находились. Она тоже молчала, обхватив чашку руками.
— Он борщ очень любил, — сказала наконец. — Я и варю. Всё варю… Глупо, наверное.
— Не глупо.
Впервые за эти дни она посмотрела на меня без прищура, словно ничего не собиралась проверять.
— Серёжа на него похож. Особенно сонный. Иногда загляну — лежит, глаза закрыты… Ну прямо он.
Я этого не знала. Ни про сходство, ни про сегодняшний день. Серёжа не предупредил: забыл или не подумал. А она семь лет встречала этот август в Саратове одна.
До девяти мы просидели за столом. Она рассказывала, как познакомилась с мужем, как он ухаживал — неловко, смешно, — как потом жили. Улыбалась и замолкала посреди фразы. Я не торопила.
Восемь лет я подбирала при ней слова, готовила ответы на замечания. И почти ничего о ней не знала.
— Леночка, я ведь понимаю, что со мной трудно, — сказала она. — Серёжа говорил. Да я и сама…
— Ну что вы…
— Трудно, трудно. Ты меня не утешай. Я не со зла. Меня учили: любишь — следи, поправляй. А пустила на самотёк — значит, тебе всё равно.
— Меня тоже так учили.
Она тихонько засмеялась.
— Вот и воюем.
— Вот и воюем.
Серёжа появился в десять. Мы пили кофе, а Тамара Ивановна показывала мне фотографии со своей свадьбы. Раньше я их не видела.
Он застыл в дверях.
— Вы что, подружились?
Свекровь даже головы не подняла. Придвинула ко мне телефон:
— Вот здесь ему тридцать два. Видишь? Вылитый Серёжа.
Теперь я видела.
Борщ в тот день варили вместе. Она объясняла, я делала. Когда сказала, что свёклу надо резать иначе, я не стала сжимать зубы — посмотрела, как именно.
А потом сказала:
— Я соли меньше кладу.
Тамара Ивановна задержала ложку над кастрюлей.
— Ну, клади меньше.
Через десять дней она стояла в прихожей с дорожной сумкой. Серёжа ждал, пора было выходить. Она поправила ручки сумки и посмотрела на меня.
— Леночка. Ты хорошая. Я не сразу разглядела.
— Вы тоже.
Мы не обнялись. Только кивнули друг другу — уже без прежней осторожности.
Серёжа отвёз её на вокзал, вернулся и с порога сообщил:
— Мама сказала, что ты только свёклу резать не умеешь. А так нормальная.
Я засмеялась.
Для Тамары Ивановны это был комплимент.
Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!
