Соседка по даче тридцать лет воровала у меня клубнику. Я всё знала. И никогда не говорила — до одного дня
Нина Васильевна заметила это ещё в первое лето на даче, тридцать с лишним лет назад — что клубника с её кустов, ближних к забору, исчезает быстрее остальной, и что Тоня, соседка, как-то слишком часто оказывалась у этого забора именно в сезон созревания.
Поначалу грешила на птиц. Потом на себя: вчера здесь краснела ягода — или на соседнем кусте? Но однажды увидела из окна, как Тоня перегнулась через штакетник и обобрала куст. Ладонь сомкнулась, рука исчезла за досками.
Нина Васильевна хотела окликнуть, но передумала. Отошла к столу.
Ну, взяла. Что теперь.
И каждое лето пропадало понемногу. Тоня брала осторожно: несколько ягод с одного куста, несколько с другого. Будто существовала мера, до которой ещё можно, ещё не совсем стыдно.
Соседка давно овдовела, жила одна, считала деньги. Огород не ладился: участок то заливало, то земля пересыхала, яблони затеняли грядки. Клубника росла мелкая, кислая. У Нины Васильевны ягоды наливались крупные, сладкие — муж когда-то хорошо заправил землю.
Она собиралась поговорить. Не ругаться, просто сказать: Тонь, я ведь вижу. И представляла, как соседка отведёт глаза, начнёт оправдываться. А потом им снова здороваться, семенами меняться, сидеть у забора. Куда девать этот разговор?
Тоня умела слушать и смешно подмечала всякое. Говорили о детях, которые редко приезжали, о соседях, о дождях. Человека она была рада видеть, а за его рукой у грядки всё равно следила.
Наконец решила: пусть. Ей хватит.
Так и прожили больше тридцати лет.
В тот июнь Нину Васильевну подвело давление. Врач велел неделю лежать. Она осталась в городе, тревожась о даче: клубника самая спелая, ещё день-другой — начнёт падать на землю.
Вернувшись, получила от Тони компот и записку. После неё делать вид, будто ничего не происходит, уже не выходило.
Увидев соседку, подошла к забору.
— Прочитала я. Спасибо за компот.
— Нин, я…
Тоня осеклась.
— Садись, — Нина Васильевна указала на скамейку.
Тоня села, стиснув руки на коленях.
— Я ведь давно знала. Сама видела, как ты брала.
— Давно?
— Ещё в первые годы.
Тоня подняла глаза.
— И молчала? Всё это время?
— Решила: раз берёшь, значит, надо.
— Лучше бы ты тогда поругалась, — тихо сказала Тоня. — Я бы хоть знала, что сказать. А так каждое лето… Ягоды беру, а потом к тебе иду разговаривать. Сижу и думаю: воровка.
Нина Васильевна не сразу ответила. Ей казалось, она давно всё уладила — сама с собой. А Тоня ничего об этом не знала.
— Мне жалко было тебя обижать из-за горсти ягод. Думала, пусть у человека будет сладкое летом. А что ты себя столько лет ешь… Прости. Знала бы — сама приносила.
— Я попросить не могла. Вот дурость: взять могла, а попросить — нет.
— Гордость?
Тоня кивнула.
— Знакомое дело, — вздохнула Нина Васильевна. — Сама такая.
Помолчали. За спинами стоял всё тот же забор, через который обе научились разговаривать, не выходя с грядок.
— Давай в следующем году тебе клубнику посадим. Усов у меня полно. В том углу посветлее. Землю подкормим, как мой учил.
Тоня отвернулась, но слёзы скрыть не успела.
— Тебе-то зачем после всего?
— Тонь, мы тридцать лет рядом живём. И компот твой я ещё не пробовала. Угостишь вечером?
Тоня засмеялась и тут же всхлипнула.
— Угощу. Я туда мяты положила. Твоей. Тоже без спроса.
— Бери уж. Мяты хватит.
Вечером пили компот на скамейке. Говорили долго — не о дождях и соседях, а о себе. О том, как живётся одной и как порой стыдно выговорить простое «дай».
А с тех пор клубнику делили пополам. Тоня больше не оглядывалась на кухонное окно, прежде чем протянуть руку к ягодам.
Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!
