т, папа, — тихо, но решительно перебил Миша. — Я помню, как ты ее выставлял. Я все помню. Ты тогда сказал, что хочешь жить для себя. Ну вот. Живешь.
Валерий поперхнулся.
— Ты что, пришел меня осуждать?
— Нет. Я пришел сказать, что перевожусь на заочное. Буду работать.
— Зачем? — удивился Валерий. — Я же оплачивал учебу… ну, платил. Сейчас, конечно, трудно, но…
— Я знаю, что деньги кончились, папа. Я видел, как продавалась машина. Я не хочу твоих денег. Я буду помогать маме. Она одна тянет квартиру, лечение, все остальное. Ей нелегко, хоть она и не показывает.
— А мне? — вскрикнул Валерий. — Мне разве легко?! Я инвалид!
— Для тебя я нашел место, — Миша достал из кармана буклет. — Это пансионат. Не люкс, конечно, но приличный. Государственный, с дополнительной оплатой. Уход, врачи, режим. Я договорился, место есть. Квартиру твою сдадим, деньги пойдут на оплату пансионата. Остаток буду переводить на твою карту.
Валерий уставился на глянцевую страницу. На обложке улыбались пожилые люди, играя в шахматы. «Золотая осень. Дом для ветеранов и инвалидов».
— Ты сдаешь меня в приют? — прошептал он. — Родного отца? При живой квартире?
— Пап, ты не можешь жить один. Сиделки от тебя убегают. Мама к тебе не вернется. Я не могу бросить все и ухаживать за тобой, мне всего 20 лет, мне нужно учиться. Это единственный вариант.
— Я не поеду! — Валерий ударил кулаком по столу. — Вон отсюда! Малыш! Я сам справлюсь!
Миша вздохнул. В его глазах не было злости, только усталость
— Как знаешь. Я оставлю буклет. Если передумаешь — звони. Но денег больше нет, папа. И не будет.
Сын ушел.
Валерий просидел на кухне до сумерек. Он разглядывал буклет с улыбающимися пожилыми людьми. В квартире становилось холодно — он забыл закрыть форточку, а подняться с места не было сил.
Одиночество навалилось на него тяжёлой плитой. Он осознал, что проиграл. Не Нине, не Алене. Он проиграл жизнь, которую считал нескончаемым шведским столом, где можно брать лишь самое приятное, не оплачивая счет. Счет принесли. И он оказался непосильным.
Через три дня он позвонил сыну. Голос звучал сухо и безжизненно.
— Я согласен. Оформляй.
Сборы прошли быстро. Брать с собой почти нечего — в пансионате выдавали всё необходимое, а личные вещи там не приветствовались.
В день отъезда начался сильный снегопад. Миша подъехал на такси. Они молча вынесли маленькую сумку. Валерий в последний раз обернулся к своей квартире. Стены, помнящие смех Нины, первые шаги Миши, его победы и поражения, молчали. Они уже были чужими. Скоро здесь будут жить другие люди.
В пансионате пахло хлоркой и варёной капустой. Заведующая, строгая женщина в очках, быстро оформила документы.
— Палата номер 12, второй этаж. Сосед тихий, после инсульта.
Миша проводил отца до палаты, помог разложить вещи в тумбочку.
— Ну я пошёл, пап.
Валерий сидел на казенной кровати, сгорбившись.
— Миш… — позвал он.
— Да?
— Скажи матери… — он замялся. Что сказать? «Прости»? Глупо. «Вернись»? Невозможно. «Я люблю тебя»? Ложь. — Скажи ей, что она была права. Во всём.
Миша кивнул.
— Скажу. Пока, пап. Я буду приезжать. Раз в месяц.
Дверь закрылась.
Валерий подошёл к окну. Сквозь переплетённые ветви голых деревьев он видел, как сын вышел из здания, сел в такси и уехал. Уехал в жизнь, где есть будущее.
А через неделю Нина получила письмо. Не электронное, а бумажное. В конверте лежал рисунок. Неумелый, карандашный набросок: женщина стоит у окна, а за окном — солнце. И подпись дрожащей рукой: «Ты не старая. Ты была моей единственной настоящей жизнью. Жаль, что я понял это, когда сам стал мертвым. В.»
Нина долго смотрела на рисунок. Она стояла в своей небольшой уютной квартире, где пахло мандаринами и кофе. Завтра у неё выставка. Завтра приедет Миша с девушкой знакомиться. Завтра начнется новый день.
Она аккуратно сложила лист и убрала его в ящик стола, к старым документам. Туда, где хранилось свидетельство о разводе.
Ни злости, ни торжества, ни боли. Только лёгкая грусть, как от старого черно-белого фильма, который когда-то любила, но пересматривать уже
