о. В ее взгляде мелькнула тень грусти, но это была скорбь по прошлому, которое уже не существовало.
— Ты хотел здоровую женщину, Валера, — тихо, но ясно сказала она. — Я стала здоровой. И я стала счастливой. А быть сиделкой для больного старика… это не моя роль. Я тоже хочу жить.
Она повернулась и пошла по коридору, уверенно цокая каблуками. Валерий остался посреди прохода, опираясь на трость, а отзвук ее шагов звучал как окончательный приговор, который он сам вынес себе полгода назад.
Встреча в поликлинике стала для Валерия последней каплей терпения. Он вернулся домой подавленным. Образ Нины — сияющей, свободной, чуждой — стоял перед глазами, как видение. Он пытался убедить себя, что она притворяется, что это всего лишь маска, и на самом деле она всё та же покорная «клуша», стоит лишь надавить.
Вечером он выпил. Впервые за долгое время. Врач строго запретил алкоголь, но Валерию было всё равно. Он налил полный стакан виски, чудом уцелевший после набега Алены, и осушил его залпом. Тепло растеклось по телу, притупляя страх и унижение. Он схватил телефон.
«Ты не имеешь права так со мной поступать», — набирал он дрожащими пальцами сообщение Нине. — «Мы прожили 27 лет. Я отец твоего сына. У меня инвалидность, черт возьми! Ты должна помочь».
Ответ не приходил. Он позвонил. Сброс. Ещё раз. Снова сброс. На третий раз — «Абонент временно недоступен». Она заблокировала его.
Ярость вспыхнула с новой силой. Он бросил телефон в стену. Аппарат жалобно треснул и разлетелся на куски.
Следующие недели для Валерия стали медленным падением на самое дно. Деньги таяли. Ему пришлось продать машину — гордость его коллекции, черный внедорожник. Сделка прошла тяжело: перекупщики сбили цену наполовину, видя его отчаянное положение, но он не имел сил торговаться.
Он нанял сиделку — крупную женщину с тяжёлым взглядом, которая воровала продукты и пахла дешёвым табаком. Она готовила ему вязкую овсянку и мыла пол грязной тряпкой, оставляя разводы. Валерий ненавидел её, но терпел. Без неё квартира быстро превратилась бы в свалку.
Тем временем Нина вела новую жизнь. Встреча с Валерием стала для неё финальной проверкой. Если раньше в глубине души ещё шелестела тень сомнения («Может, я жестока? Может, стоило простить?»), то его требовательный, эгоистичный тон в поликлинике убил все остатки сомнений. Он не изменился. Болезнь не сделала его мудрее, она лишь обнажила его испорченную сущность.
Она работала, гуляла в парках, записалась на курсы живописи — давнюю юношескую мечту. Её картины, яркие и немного наивные, нравились преподавателю. Однажды, смешивая охру с золотом у мольберта, она поймала себя на мысли, что ощущает полное счастье. Не «женское счастье» рядом с кем-то, а просто человеческое счастье быть собой.
Развязка произошла в ноябре. Первый снег лёг на грязный асфальт тонкой сеткой.
Валерию стало хуже. Сердце работало с перебоями, одышка мучила даже в покое. Сиделка, получив очередный расчет, объявила, что уходит к другому пациенту — «спокойнее и щедрее». Валерий остался один в квартире, которая из элитного жилья превратилась в склеп.
В дверь позвонили. Валерий вздрогнул. Кто это? Нина? Передумала?
Он, шаркая ногами, поплелся открывать. Сердце колотилось в горле. Он распахнул дверь, готовый принять её извинения, готовый великодушно позволить ей снова заботиться о нём.
На пороге стоял Миша. Сын.
Он подрос и как-то расширился в плечах за эти полгода. Смотрел на отца исподлобья, строго, по-мужски.
— Привет, пап, — сказал он, не переступая порог.
— Мишка... — Валерий отступил, пропуская сына. — Заходи. Я уж думал, ты забыл отца. Мать настроила, да?
Миша прошёл в коридор, огляделся. Горы немытой посуды на кухне, запах застоявшегося воздуха, пыль.
— Мать здесь ни при чем, — резко сказал он. — Она вообще о тебе не упоминает. Я сам решил заглянуть. Посмотреть… как ты здесь.
— Плохо мне здесь, сынок, — Валерий опустился на табурет, пытаясь выглядеть максимально жалким. — Все меня оставили. Твоя мать… оказалась суровой женщиной. Я ей жизнь посвятил, а она…
— Хвати
