Публикация от 12 июля 2026

Из письма Эсфире Ицкович 1 ноября, 1962 г. Прости меня за то, что так долго тебе не писала и не звонила. Не могла. Хотела, но не могла. Смерть Беллы (прим. родная сестра Фаины Раневской) совершенно выбила меня из колеи. Я стала апатичной, равнодушной ко всему, жила только воспоминаниями. Ты знаешь, что, едва сойдясь, мы начали грызться друг с другом так же, как в старые добрые времена. Этого не изменить. Но как же стыдно стало мне за свое поведение, когда я узнала, что моя дорогая сестра неизлечимо больна. Бог на старости лет дал нам немного времени для того, чтобы мы наладили отношения, пожили мирно, дружно, как полагается сестрам. А мы так бездарно истратили Его дар, эти два драгоценных года. Только в последние месяцы мы наконец-то сблизились. Белле тоже было стыдно, но мне стыднее в сто раз, ведь она жила у меня, мне следовало проявлять побольше гостеприимства, а главное то, что она ушла, а я осталась. Отца нет, мамы нет, Беллы нет... Яша болеет, уже долго болеет, я боюсь вдаваться в подробности, чтобы ненароком не узнать страшное. Только спрашиваю, не нужно ли ему чего. Павлы Леонтьевны тоже нет. Скоро и мой черед настанет. Скорей бы настал. Тоска такая, что жить не хочется. Чувствую себя невероятно одинокой. Не обижайся на меня, Фирочка, как обиделась Ниночка, когда я сказала ей об этом. Я помню, что у меня есть две близкие подруги, я ни на секунду об этом не забываю. Если бы не вы, я давно бы сдохла. Но когда-то у меня было больше дорогих мне людей. И если в отношении Павлы Леонтьевны мне не в чем себя упрекнуть (очень надеюсь, что так оно и есть), то из-за Беллы ем себя поедом. Чувствую себя гадкой, злой, несправедливой. Я успела попросить у нее прощения за все плохое, что делала ей, она меня простила, но сама себя я не могу простить. У Николаши я тоже попросила прощения на Беллиных похоронах. Мы обнялись и плакали. Сплетники скажут, что он был и моим любовником тоже, так ласково он утешал меня. Ну и пусть. Я только на похоронах поняла, почему Белла его любила. Он очень добрый, потому и живет в нищете, еле концы с концами сводит. Видимо, моя легкомысленная сестра жила очень праведно, если Бог на закате жизни послал ей встречу с любимым человеком. Думаю, может, и не во мне дело, может, я понадобилась только для того, чтобы они встретились. Уж меня-то Белле Бог послал не в награду, а в наказание. Разве я могу быть чьей-то наградой? Тоска ужасная. Но сейчас все же заставила себя сесть за письмо. Не хватало мне только того, чтобы ты на меня обиделась, подумала, что я тебя забыла или что похуже. Знаю, что ты непременно пыталась мне звонить, но я почти не подхожу к телефону — то не слышу звонка, то не хочу разговаривать. Если домработница позовет, то могу поговорить. Я понимаю, что самого плохого ты не подумаешь, пока не увидишь некролога, но ты могла решить, что я заболела. Да, Фирочка, я заболела. Душевно. У меня душевная боль, и нет лекарства от этой болезни. Похудела страшно, потому что питаюсь только сладким чаем. Одежда болтается на мне, как на вешалке. Играю через силу. Стыдно перед зрителями, которые приходят посмотреть на меня. Стыжусь, но ничего с собой поделать не могу. Чувствую себя опустошенной, выпотрошенной. Время идет, а лучше мне не становится. Ирочка водила меня к профессору-невропатологу. Он два часа мучил меня вопросами, а потом прописал на ночь пить снотворное, а утром какую-то бодрящую настойку. Тоже мне — светоч разума! Снотворное я и без него пила, а у настойки такой вкус, от которого меня выворачивает наизнанку, поэтому я ее пить не стала.