Душевные Истории
MAX ·
СТАРУШКА НАШЛА УМИРАЮЩЕГО ВОЛЧОНКА В ЛЕСУ…
Сруб жался к кромке таежного поселка. Это подворье возвел Степан — мужик суровый и хваткий. Грянуло раскулачивание, хозяина пустили по этапу.
Родне повезло: их не погнали вслед. Спасла всех Пелагея, жена Степана. Она разжалобила сельчан, и те вырыли изгнанникам землянку.
Пелагея выхаживала больных травами, а односельчане тайно несли провизию. Так текли годы, пока путь травницы не оборвался.
Из детей в родных краях осела лишь Антонина. Целительство она отвергла. Ссылаясь на незнание, прятала страх перед тяжким даром. Пелагея на смертном одре предупреждала:
— Не лезь в это дело, девка!
Но знания дочери вложила — чуяла, роду они послужат.
Спустя годы дочь Антонины, Мария, выросла уважаемой женщиной. Председатель выстроил новые хоромы, а прадедовский сруб передал Марии. Семья покинула землянку.
Муж Федор на работе горел, а дом саботировал. Как-то полез латать шифер и рухнул. Врачи вынесли вердикт:
— Ищи черную одежду. Дни сочтены.
Мария обратилась к памяти предков. Бормотала над мужем всё, что подсказывало сердце. Ночью явилась Пелагея, чеканя каждое слово. Мария стала заговаривать зелья, и Федор выжил.
Сдержать язык спасенный не сумел. Пошел слух, к воротам потянулись страждущие.
Однажды у нее на пороге оказалась мать с мальчонкой. Псы так напугали ребенка, что тот заикался. Привидевшаяся Пелагея отчитала внучку:
—Бегом в чащу! Там травы заждались!
Утром Мария собирала урожай. Отвары сработали, но душа ребенка металась. Разгадка пришла случайно: под куском отвалившейся штукатурки сверкнул лик.
— Батюшки, да это же образ! — ахнул Федор.
— Ироды! Святыню замуровали! — сокрушалась Мария.
— Деревяшка как деревяшка, — усмехнулся муж.
Жена прижала доску:
— Не богохульствуй. Это намоленная вещь. Раз явилась, значит, дом охранять будет.
Мальчик исцелился и вскоре носился по улице:
— Доброго здоровьица, теть Маш!
Прятаться не имело смысла. Каждое исцеление вытягивало соки. Она божилась бросить знахарство, но поднимет глаза на Богородицу — силы возвращаются.
Жизнь ударила ее, забрав единственного сына. Спасаясь от пустоты, Мария ушла в целительство, понимая: кроме нее, людям не к кому пойти. Поселок вымирал, но среди деревьев она черпала умиротворение.
Одним осенним днем, собирая шиповник, она замерла. Из распадка донеслось повизгивание.
«Бросили щенка», — подумала Мария.
Раздвинув ветки, обомлела. На земле съежился волчонок. Левый бок представлял собой месиво. Кто-то расправился с хищником.
— Ну и как мы с тобой будем? — вздохнула Мария.
Поняв, что не донесет его, бросилась домой за тачкой.
Зверь попытался огрызнуться, но тело не слушалось. Мария переложила подранка в тачку.
— Сейчас в тепле окажешься, — баюкала она его.
У крыльца дорогу преградила Дарья:
— Маша, свят-свят! Волк же!
— Пока только волчонок. Посмотри, живого места нет.
— Поди, живодеры порешили... Опомнись, это зверь! Поправится — тебя загрызет.
— Выхожу, на ноги поставлю, да и верну в лес.
— Ты его хоть в дровянике запри. Да ухо востро держи.
— Разберусь.
Гостя устроила в дровянике. Поняла: нужны антибиотики. Побежала к ветеринару Семену.
Тот порылся в шкафу:
— Нашлась пара флаконов. Только срок вышел.
— Давай какие есть. Сколько с меня?
— Оставь. Мою дочку ты вытащила. Слушай, может, глянуть на подопечного?
Осмотрев волчонка, ветеринар произнес:
— Брось ты это, Маша. Не жилец. Давай пристрелю.
Глаза Марии полыхнули:
— Я тебя саму пристрелю, душегуб!
— Делай как знаешь.
Началась битва за жизнь. Буран угасал, но перевязки и отвары сделали дело. Кризис миновал. Буран оказался смирным, привык и начал встречать спасительницу скулением, лизал ладонь.
Окрепнув, Буран стал выбираться во двор. Соседи роптали:
— Доколе будешь зверя держать? А ну как на людей кинется?
Мария понимала, что соседство ненормально, но Буран привязался к ней.
Весной все изменилось…
