Тут из комнаты выбежала ее дочь, моя племянница Катя, уже взрослая, семнадцать лет. В руках у нее была шкатулка. Мамина шкатулка. Та самая, с облупленным лаком, где мама хранила серьги, письма от папы и маленькую серебряную иконку.
"- Мам, я не могу найти зарядку..." - Катя замерла, увидев меня. - "Тетя Аня?"
Я смотрела на шкатулку.
"- Это мамино", - сказала я.
Катя побледнела.
"- Я не знала..."
Лида резко выхватила шкатулку у дочери.
"- Не устраивай цирк в подъезде".
"- Отдай", - сказала я.
"- С чего вдруг?"
"- Потому что это мамино. И мое тоже".
Лида засмеялась. Неприятно, громко.
"- Твое? У тебя вообще что-то свое есть? Муж выгнал, квартиру потеряла, ребенка притащила. И теперь решила на жалость давить?"
Эти слова ударили сильнее, чем измена Игоря.
Потому что от мужа предательства ждешь, когда любовь сгнила. А от сестры - нет.
Я взяла Мишку за руку, подняла чемодан.
"- Пойдем, сынок".
"- Куда?" - спросил он.
Я не знала.
Мы сидели на лавочке у подъезда почти час. Небо серое, мартовское. Чемоданы мокли от снега с дождем. Мишка грыз сушку, которую я нашла в сумке.
Телефон садился. Денег было чуть больше трех тысяч.
Я позвонила бывшей маминой соседке, тете Зине. Она была уже старенькая, но голос сразу узнала.
