Дамское чаепитие
MAX ·
Мальчик Димка сидит и плачет, а сзади горит его дом. Но вдруг прибегает дед Максим и все меняется в лучшую сторон
Маленький посёлок Заречье спал. Было раннее утро воскресенья, и люди не спешили открывать глаза. Только петухи перекликались да редкие машины шуршали по просёлочной дороге.
Димка проснулся от странного треска. Сначала подумал — батареи шумят. Потом почувствовал запах. Резкий, горький, не спутаешь ни с чем. Горело.
Он выскочил из кровати, босиком, в одной майке и трусах. В коридоре было уже темно от дыма. Крикнул: «Мама!» — никто не ответил. Мать уехала в ночную смену на ферму, вернётся только к утру. А отец… отец ум..р два года назад, и Димка старался о нём не думать.
Горела кухня. Оттуда уже вырывались языки пламени, пожирая старые занавески, линолеум, всё, что попадалось на пути. Димка хотел бежать к двери, но путь был отрезан огнём. Он метнулся в свою комнату, выбил стекло, вылез на улицу. Оцарапался, порезал руку, но не заметил.
Он вывалился на траву, отполз подальше от дома и только тогда поднял глаза.
Дом горел. Их дом, где он родился, где прошли все его восемь лет. Пламя лизало крышу, вырывалось из окон, гудело, трещало, разбрасывало искры.
— Мама! — закричал Димка. — Мама, дом!
Но мать была далеко. Он остался один.
И тогда он вспомнил про кошку. Мурку, старую, полуслепую, которая всегда спала на печи. Она не вылезла. Она там.
Димка рванул к дому, но жар отбросил его назад. Крикнул: «Мурка!» — и услышал в ответ слабое мяуканье изнутри. Жива.
Он не думал. Он побежал к соседям, заколотил в калитку, закричал что было сил. Никто не открывал. В посёлке жили в основном старики, и спали они крепко. Димка метался от дома к дому, но везде было тихо. А за спиной трещал и рушился его дом.
Он вернулся. Сел на траву, глядя на огонь, и заплакал. Плакал от страха, от бессилия, от того, что не может помочь Мурке. Горячий воздух обжигал лицо, слёзы текли по щекам, но он не отходил. Он сидел и ждал. Ждал, что мама приедет. Ждал, что кто-нибудь проснётся. Ждал, что Мурка выпрыгнет.
Но Мурка не выпрыгивала.
И тут он услышал шаги. Кто-то бежал, тяжело, со свистом. Димка обернулся — к дому бежал дед Максим, сосед с края посёлка, старый, больной, который почти не выходил из дома.
— Ты чего, парень? — крикнул он, подбегая.
— Там кошка! — закричал Димка. — Мурка! Она на печи!
Дед Максим посмотрел на горящий дом, на Димку. Скинул свой старый ватник, накинул на голову и, не говоря ни слова, шагнул в огонь.
— Дед! — закричал Димка. — Нельзя!
Но старик уже скрылся в дыму.
Димка сидел и смотрел на дверь, которая полыхала. Секунды тянулись как часы. Потом из дыма вывалился дед Максим. Он кашлял, задыхался. В руках он держал Мурку — старую, обожжённую, но живую.
— Держи, — выдохнул дед, сунул кошку Димке и упал на траву.
Димка прижал Мурку к груди, а сам смотрел на деда Максима. Тот лежал, тяжело дыша, лицо красное, руки обожжённые. И улыбался.
— Жива, — прошептал он. — Жива, дура старая.
Пожар потушили только к утру. Соседи наконец проснулись, прибежали, вызвали пожарных. Дом сгорел дотла. Осталась только печь, чёрная, закопчённая, да обгоревшие стены.
Мать Димки примчалась на попутке, когда уже светало. Увидела пепелище, увидела сына — живого, с кошкой на руках, — и рухнула на колени.
— Сынок, — шептала она, обнимая его. — Сынок, ты живой.
— Дед Максим меня спас, — сказал Димка. — И Мурку.
Мать посмотрела в сторону, где лежал старик. Его уже увезла скорая. Она помолилась.
— Господи, спаси его. Господи.
Дед Максим выжил, но тяжёло. Ожоги рук, лёгкие прожжены дымом. Врачи говорили: если б ещё немного — не вытащили бы. Он пролежал в больнице месяц. Всё это время Димка приходил к нему каждый день. Носил передачки от матери, сидел рядом, рассказывал, как Мурка поправляется, как им помогают соседи строить новый дом.
— Дед, а зачем ты полез? — спросил он однажды. — Ты же старый, больной. Ты мог там остаться.
Дед Максим помолчал, глядя в потолок.
