Дамское чаепитие
MAX ·
Сказали бы, что... ну не знаю, что так вышло, что природа так распорядилась. Я бы его утешила, я его мать! А ты бы уехала с моими деньгами, начала бы новую жизнь. Я была готова дать еще столько же, если бы ты просто сделала все тихо, разумно и без этих твоих дешевых истерик. Собирай его вещи. Немедленно. Рита и ее муж приедут завтра рано утром. Мы оформим все как надо, и забудем об этом.
Алина стояла, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в деревянный бортик детской кроватки. Ее крупно трясло от ужаса и глубокого омерзения. Женщина, стоящая перед ней в дорогом костюме, казалась ей теперь не просто злой свекровью, а настоящим, бездушным чудовищем. «Заботливая бабушка», которая тайком, хладнокровно сплела густую паутину лжи, готовая растоптать чувства собственного сына ради прихоти старшей дочери.
— Убирайтесь, — прошептала Алина, глядя прямо в холодные, бесчувственные глаза Галины Ивановны. — Убирайтесь вон из моего дома. Прямо сейчас. Вы больше никогда в жизни не увидите ни меня, ни моего сына. Иначе я расскажу Максиму такое, что он вас возненавидит.
Она не успела договорить.
В коридоре раздался тихий скрип половицы. Алина и Галина Ивановна одновременно, словно по команде, повернули головы на звук.
Дверь в комнату, которая оставалась полуоткрытой, медленно, со зловещим скрипом распахнулась до конца. На пороге стоял Максим.
В руках он крепко сжимал связку ключей от квартиры, которые, видимо, забыл на тумбочке и за которыми вернулся, поднявшись раньше времени. Его лицо было бледным, как полотно. Губы плотно сжаты в тонкую линию, грудь тяжело вздымалась, а в глазах, всегда таких теплых, веселых и мягких, сейчас плескалась абсолютная, звенящая пустота, смешанная с невыразимой, всепоглощающей болью.
Он слышал все. Каждое брошенное слово. Каждую деталь их чудовищного разговора.
Тишина в тесной комнате стала оглушительной. Галина Ивановна впервые на памяти Алины потеряла дар речи. Ее лицо покрылось некрасивыми красными пятнами, она судорожно открыла рот, чтобы попытаться что-то сказать, как-то оправдаться, но не смогла издать ни единого звука. Вся ее властность мгновенно испарилась.
Максим медленно, словно во сне, перевел взгляд с побледневшей матери на плачущую Алину, затем на кроватку, где беззаботно и мирно спал его новорожденный сын — ребенок, ради которого он был готов трудиться день и ночь. А затем его потемневший взгляд снова вернулся к женщине, которая дала ему жизнь.
— Мама... — его голос прозвучал глухо, надломленно, словно из-под земли. — Что ты сейчас сказала?
Звон связки ключей, выпавшей из ослабевших рук Максима и ударившейся о старый паркет, прозвучал в повисшей тишине оглушительно, словно удар колокола. Этот резкий металлический звук разрушил оцепенение, сковавшее всех троих в крошечной комнате. Алина инстинктивно прижала руки к груди, не сводя испуганных глаз с мужа. Она никогда прежде не видела его таким. Лицо Максима, обычно излучающее мягкость и какое-то мальчишеское добродушие, сейчас казалось высеченным из серого камня. Заострившиеся скулы, потемневшие глаза, в которых отражалась целая буря эмоций: от полного неверия до зарождающегося, обжигающего гнева.
Галина Ивановна первой попыталась взять ситуацию под контроль. Многолетняя привычка доминировать и выходить сухой из воды взяла верх над первоначальным испугом. Она нервно поправила воротник своей безупречной блузки, выпрямила спину и натянула на лицо снисходительную улыбку, которая сейчас смотрелась как неуместная, пугающая гримаса.
— Максим, сынок... — начала она елейным голосом, делая шаг навстречу сыну. — Ты все неправильно понял. Мы тут с Алиной просто обсуждали... разные варианты. Женские разговоры, сам понимаешь. Беременность, гормоны, стресс. Она все слишком близко принимает к сердцу.
