Публикации канала «Читаем,отдыхаем»

- Йося, ах какой ты красивый! Йося, ты опять одел эти шикарные белые бруки! Ты в них, как Ален Делон, даже лучше.... в три раза. Йося, а ты помнишь, шо эти бруки, слегка, приносят немножко гембель? А? Йося, у одном разе ты в них попал под дождь. А? Ты помнишь? Ты не помнишь. Конечно, шо тебе помнить. Их же стирала мама. А? В другом разе ты держал на руках маленького Левочку и вы не успели добежать... никуда. Конечно, ты не помнишь, потому что стирала мама. В ещё в одном разе тебя увидел в этих бруках Гриша. Так хорошо, шо он нес бутылек с компотом, правда компот был вишневый и это сказалось на бруках, но хорошо шо это было не пиво, это бы сказалось не тока на бруках, но и на всей твоей родне, включая маму. Конечно, ты не помнишь, кто же помнит такие мелочи. Иди, Йося, иди... пусть думают шо у тебя десять штуков таких шикарных бэлых брук. Иди, Йося... мама постирает. Она же мама. Какой ты в них красивый. И пусть тебе улыбается жизнь. М. Гарник

«Мама, давай возьмём Вовкину бабушку себе!» Когда Вера пришла за сыном в садик, Серёжка кинулся ей на шею и зашептал: — Мама, давай возьмём Вовкину бабушку себе! — Какую бабушку? У тебя свои две есть. — Они неправильные, а Вовкина — настоящая! — мальчик показал на пожилую женщину, которая вела внука к выходу. Вера не понимала, в чём дело. Сын объяснил: — Вовкина бабушка разрешает себя громко бабушкой называть. А моя (папина мама) ругает меня во дворе: «Какая я бабуля? Я молодая! Не позорь!» Ещё она сказала, что ты меня на неё спихиваешь. А твоя мама, Люся, вообще не отзывается на «бабулю» — только на «Люсю». Зато Вовкина говорит, что Вовка — лучшее в её жизни. Я тоже хочу быть лучшим. Вера растерялась, но попросила одеваться. Тогда сын добавил: — И готовить мои бабули не умеют. Вовкина обещала оладушки горячие со сметаной и вареньем, которое они вместе варили. А мои кормят колбасой, пельменями, а на просьбу испечь оладьи ведут в кафе. Там блины холодные и джем приторный. В магазине варенье невкусное — я пробовал. Вера вздохнула: «Самая вкусная еда — оладьи с пылу, с жару. Меня моя бабуля такими кормила…» По пути к машине, где ждал муж, она позвонила подруге: — Научи меня печь оладьи. Срочно. — Приезжайте все сейчас, мой рецепт — лучший. На следующий день Вера отпросилась с работы, приехала к своей маме и строго сказала: — Мама, если мы мешаем жить — я больше не приведу Серёжку. Знаешь, чем отличается настоящая бабушка? Почему ты варенье не варишь? У тебя внук! Мама хотела огрызнуться, но, увидев решительный взгляд дочери, промолчала. На всякий случай. © А. Анисимов

Ты даже не веришь, когда тебе двадцать, Что могут болячки к тебе подобраться, Что может рука отказать или ноги, Они же так резво бегут по дороге. Когда тебе тридцать, глаза замечают, Как мама и папа твои увядают, Но всё ещё кажется – всё за горами, И с кем-то другим это будет – не с нами. А в сорок (хотя наплывает усталость) Ты знаешь, но думать не хочешь про старость – Когда ещё будет… Но время помчится, И вот пятьдесят уж в окошко стучится… Чуть-чуть тяжелее задвигались мысли, Чуть-чуть ноет сердце, но бьётся – не виснет, А детям под тридцать – они замечают, Как мама и папа у них увядают. Уже шестьдесят… годы катятся с горки, И что было сладким, становится горьким. И семьдесят скоро, и ноги слабеют, А внукам под двадцать, они вас жалеют, Но только не верят, что с ними случится Когда-то такое… А время страницы У книги судьбы всё листает, листает, Ты только родился, а жизнь уже тает… К чему я? Чтоб помнить – всё так быстротечно, А жить по-людски надо, раз мы не вечны… 🖋️ Анна Опарина

Муж бросил ее и сбежал с ее сестрой, оставив короткое письмо. Ее ответ на это письмо просто растоптал его! Однажды, вернувшись домой, женщина увидела письмо на кухонном столе, которое оставил ей муж… “Любимая жена! Пишу тебе это письмо, чтобы сообщить что я ухожу. Провели мы с тобой с тобой вместе целых 7 лет, знаю что был хорошим мужем, мне не в чем себя упрекнуть. Хотя последние 2 года были для меня настоящим адом. А после того, как сегодня домой позвонил твой шеф и сказал, что ты бросаешь работу, чаша моего терпения переполнилась. У меня уже нет сил быть рядом с тобой. Неделю назад, когда ты вернулась с работы, то даже не заметила что я сделал себе новую прическу, приготовил твое любимое блюдо и надел на себя новые шелковые боксерские трусы. Даже не прикоснувшись к еде, ты уселась на диван и уставилась в свой любимый сериал. Перестала говорить мне слова любви, у нас уже давно не было взаимной близости. Не знаю, то ли ты мне изменяешь, то ли чувства твои угасли… В одном теперь я уверен, что ухожу. Твой будущий бывший муж. P.S. Не ищи меня, мы уезжаем с твоей сестрой в другой город.” Когда в один прекрасный день возвращаешься домой и понимаешь, что твой муж тебе изменил, да еще и с родной сестрой, это конечно не самый лучший день в твоей жизни. Но, бывает так, что оказывается это еще не конец истории. Может быть эта женщина и не хороший карточный игрок, но на этот раз у нее оказался неплохой туз в рукаве. В тот же вечер она села за стол и написала любимому ответ: “Дорогой бывший муж! Ничего меня сегодня не могло осчастливить больше, чем твое письмо. Правда, мы были женаты уже более 7 лет, однако должна сказать что ты был далек от идеала мужа. Была так привязана к своим сериалам, потому что отвлекали меня от слез и грустных мыслей о том, насколько я несчастлива в этом браке. Неделю назад. когда вернулась домой, то сразу же заметила твою новую стрижку. Ничего не сказала, потому что ты выглядел с ней как девушка и не хотела тебя огорчать. Когда приготовил мое “любимое блюдо”, то скорее всего ты перепутал меня с моей сестрой, потому что вот уже 6 лет не ем жирного мяса. А если речь идет о шелковых трусах, то когда увидела цену в 24 доллара, напечатанную на свисающем с них ценнике, то молилась только о том, чтобы это не были те самые 25 долларов, которые я одолжила вчера своей сестре. Однако, даже со всем этим, думала о том, что мы еще можем спасти наш брак. Когда вчера оказалось, что выиграла в лотерею 3 миллиона долларов, то бросила работу и купила нам два билета на Багамские острова. Подумала о том, что во время экзотического отдыха получится вернуть былую искорку… Но, когда пришла домой, тебя там не было и нашла только лишь письмо на кухонном столе. Надеюсь что ты наконец обретешь свое счастье и будешь жить так, как всегда об этом мечтал. Мой адвокат сказал что твое письмо вполне сойдет за доказательство супружеской неверности и у тебя не будет права даже на копейку из того, что у меня сейчас есть. Поздравляю, твоя бывшая жена – наконец-то за многие годы счастливая и богатая. P.S. Кстати, моя сестра Паулина упоминала когда-либо в разговоре что до 25 лет ее звали Пол и она была мужчиной?”

В 7 лет у меня загнил зуб. В начале в него положили мышьяк и он стал розовым. Решили надо удалять. Надо, так надо. Сижу около кабинета, все боятся. А мне не страшно, врачи же хорошие... Захожу, сажусь в кресло, делают укол здоровенной обычной иглой (не такой тонкой как сейчас). Ждут. Начинаю тянуть, и зуб ломается. на несколько частей. И тут начинается трэш. Перестает действовать обезболивающее. Я говорю, что больно. На меня орут, не ври, ты просто боишься... Начали держать и выковыривать куски зуба, я естественно вырывалась. Последнее, что я помню было что позвали мед брата и я потеряла сознание. Очнулась уже по пути домой, на руках у мамы. Далее со слов мамы. В начале позвали одну медсестру, потом еще 2-х... В итоге меня держали 6 человек. Крик стоял. Они ж без обезболивающего куски зуба всякими инструментами выковыривали... час! Я была мелким ребенком. Но 6 человек не могли меня удержать. В итоге покалеченная психика и боязнь врачей лет до 15. Только потом, гораздо позже я узнала, что на меня очень плохо действует анестезия. И то что остальным делали с половиной ампулы, мне ставили ампулу как для имплантов. З.ы. Еще одна терапевт не поверила, что мне не надо вставлять лопатку в рот при осмотре горла. Со словами: "Не выпендривайся. У всех так смотрят!" Пихнула лопатку. И зря. Весь завтрак оказался у нее на полу кабинета. Так, что...

— Долг платежом красен, — сказала Лена, помогая свекрови. Та, правда, не оценила — Нам в семье разведенка с ребёнком не нужна. И не смотри на меня волком, ты что, реально решила, что я от радости плясать буду? Мой сын перспективный молодой парень, а ты? Тьфу, даже думать противно. Инесса Васильевна произнесла это абсолютно равнодушным тоном. Будто бы заранее решила, что Лена ей не подходит. Ей, королеве местного разлива. Что там думает по этому поводу сын ее, судя по всему, не волновало. С первого только взгляда на маму любимого Лена поняла, что ей будет непросто. Но не настолько же! Инесса Васильевна была из тех женщин, которые пытаются выглядеть девочками даже в возрасте. Мама Стифлера на минималках. Светлая блондинка с тщательно уложенными локонами, тонкими бровями, пухлыми губами и огромными голубыми глазами. Когда Инесса Васильевна разговаривала с сыном, она слегка наклоняла голову, округляла губы и тянула слова, будто перед ней стоял не взрослый тридцатипятилетний мужчина, а крохотный мальчик. Но это была только игра. Когда она переводила взгляд на Лену, то моментально менялась. Исчезала девочка, появлялась хищница. Менялось все: тон, выражение лица, словарный запас. И вот теперь, спустя полчаса попыток наладить беседу, женщина вынесла вердикт. Максим побледнел. — Мам, ты сейчас серьёзно? — А что такого, маленький мой? Я же о тебе забочусь! Зачем тебе это? Лена медленно отодвинула чашку. Она встречалась с Максимом уже полгода, он ей сделал предложение. Ему ее ребенок не мешал. Его матери мешает? Ок. — Хорошо, — сказала она, чувствуя, как дрожат руки от злости. — Тогда разговор окончен. И встала, даже не став дальше слушать ничего. — Лен, подожди! — Максим бросился за ней. — Не надо. Я всё услышала, что хотела. — Она не это имела в виду! Лена остановилась у двери и внимательно посмотрела на него. Она видела краем глаза, что его мать продолжает сидеть, поджав губы и покачивая ногой. — А что она имела в виду? Что я недостаточно хороша для её сына? Или что мой ребёнок должен испариться? Сама она кто? Где твой отец, а? Максим не ответил, покраснев. — Вот именно, — сказала она и вышла, хлопнув дверью. Ей было обидно до слез. Не за себя, а за своего собственного ребенка. Будто бы он не личность, а какой-то довесок. Максимом всегда говорил, что у него сложная мать. Ну не настолько же. Это не сложность, это клиника! Она будто бы попала в передачу на ТВ, где женщины ведут битву за сыночку. Нет, ей это не нужно. Но Максим удивил. Спустя пару минут он догнал ее, тяжело дыша. Извинился, сказал, что сделал выбор. Как бы он не любил мать, ее он любил больше. И на следующий день перевез вещи к Лене, сделав предложение. И вот тут Инесса Васильевна, судя по всему, решила, что не допустит поражения. Но нет, первое время всё выглядело прилично. Свекровь даже попросила прощения за грубость, что дала ей право приезжать к ним в гости по выходным, целовать сына в щёку и сюсюкать так, что у Лены иногда сводило скулы. — Максимусик, ну ты совсем похудел! Тебя хоть кормят? — Мам, конечно. Лена шикарно готовит. — Ой, ну конечно! Я же вижу, как ты похудел. Кожа да кости. Затем она поворачивалась к Лене, и от сладкого голоса не оставалось и следа… Продолжение

ВЕРНУЛСЯ НИ С ЧЕМ Жили у нас Борис да Наталья. Почти двадцать лет под одной крышей. Бог деток не дал, так они любовь в дом вложили да друг в друга. Борис – мастер от Бога. Наталья – тихая, берегла мужа. Понимали друг друга без слов. Да только спокойная жизнь порой поперек горла встаёт. Мужикам на шестом десятке кажется, что время утекает. Стал Борис хмурый ходить. А тут Татьяна из райцентра повадилась. Купила пустующий сруб, наняла Бориса. Женщина видная, яркая. И давай ему петь: «Ты гений, тебе в райцентре своё дело открывать, а ты тут старухам табуретки стругаешь!» Поплыл мужик. Собрал чемоданчик, сказал Наталье: «Уезжаю, жизнь менять». Наталья ко мне в медпункт пришла – белая, как простыня. Выпила корвалол, выдохнула: «Пусто внутри, будто выжгли всё». Развелись быстро. Борис в райцентре обосновался. Татьяна сняла мастерскую. Заказы пошли, деньги зашуршали. Только стала она требовать: «Быстрее делай, оборот нужен!» Превратилась работа в каторгу. Гнал безликие шкафы, как заведённый. Приехал он прошлой зимой в сельсовет за бумажками. Зашёл ко мне – лицо серое, мешки под глазами. «Забыл, – говорит, – как река на рассвете пахнет. Там шум, пыль, клей вонючий. А Тане всё мало». А потом случилось главное. Пошёл Борис на рынок. Вдруг окликает дед Савелий из Ольховки: «Боря, помнишь, ты мне буфет с цветочками делал? Бабка померла, сижу вечером, поглажу дверцу – и словно теплом от него веет. Душа твоя в нём живёт». Борис как обухом ударило. Вспомнил свои штампованные тумбочки, крики Татьяны о прибыли. Понял, что самого себя предал. Собрал инструменты в тот же чемоданчик, ключи на стол – и на автобус. В Заречье. Приехал под весну. Грязища, ручьи. Наталья у калитки встретила, лицо строгое. «В дом не пущу, – сказала. – Слишком много вынес. Иди в старую мастерскую, печка есть, дрова в сарае». Он спорить не стал. Затопил буржуйку, вымел паутину. Стал потихоньку людям помогать – кому дом поправит, кому лавку. Детворе качели поставил. Денег не берёт. «Долги душевные раздаю». Посветлел лицом, глаза добрые. А Наталья… женское сердце не камень. Иду я вечером мимо – она у калитки бельё снимает, а сама в сторону мастерской поглядывает, где свет горит. Вчера иду с вызова, срезала через проулок. Слышу – Борис кашляет. Зашла во двор, дверь приоткрыта. Заглядываю – он сидит на чурбаке, глаза закрыл, а перед ним миска эмалированная, полотенцем накрыта. Из-под полотенца парок – пирожками с капустой пахнет, Наташиными. Я этот запах из тысячи узнаю. Он миску руками обхватил, к лицу прижал и дышит. Такая робкая надежда в этой картине была, что я тихонько вышла – нечего чужое счастье, когда оно только-только проклёвывается, спугивать. Вот ведь как. Человеку нужно весь свет обойти, чтобы понять: главное богатство – когда есть куда вернуться и кто поставит горячую миску с пирожками, даже если ты оступился. Наталья в дом пока не зовёт, рана глубокая. Но лёд тронулся. Любовь – как старая яблоня: зимой кажется мёртвой, а пригреет солнце – почки проклюнутся. А вы смогли бы простить того, кто ушёл за лучшей долей, да вернулся с пустыми руками, но с покаянным сердцем?

НЕПРОСТОЕ РЕШЕНИЕ Бабу Соню в селе Березники знали все. Маленькая, сухонькая, но с огоньком. Муж давно помер, дети разъехались. Обещали забрать, да всё недосуг. «Старость горькой оказалась, – говорила она мне. – Как в колодец упала». Я приходила к ней каждую неделю давление мерить. – Что ж таблетки не пьёшь? – журила я. – А для кого жить-то? – вздыхала она. – Телевизор смотрю, будто в нём кто живой сидит. Сердце щемило. Сколько их таких одиноких по деревням. Однажды прихожу, а во дворе переполох. Влетаю в избу – баба Соня сидит за столом, а напротив мужчина лет семидесяти, в костюме и галстуке. – Знакомься, Михаил Степанович, – просияла она. – Жених её, – добавил тот. Оказалось, бывший директор школы из соседнего района. Овдовел. Увидел объявление в газете, что дал сын Софьи втихаря, и написал письмо. Полгода переписывались, а теперь приехал свататься. – Я отказала, – зашептала мне баба Соня. – Куда мне, старой? На смех людям? Тут вся жизнь моя… А в глазах – тоска и надежда. На следующий день всё село только об этом и говорило. Одни советовали соглашаться, другие пугали. Баба Настя, наша Фома неверующая, стучала палкой: «Мужики – одного поля ягоды, наобещает и бросит». А Мария Кузьминична: «Посмотри, статный какой! Соглашайся!» Вечером прибежала ко мне Софья Петровна: «Помоги, Семёновна, не могу решиться». Налила я чаю с мятой. «Боюсь, – говорит, – перемен. Сорок лет в одном доме, каждая щербинка знакома. А там – чужое. Да и вдруг не понравлюсь?». – А ты его спросила? – Говорит: «Я вас такой полюбил, какая есть. За душу светлую». В глазах у неё появился огонёк. Больше недели она решалась. Михаил Степанович терпеливо ждал, приезжал, привозил цветы. А потом жизнь всё расставила. Ночью у Софьи давление подскочило – еле «скорую» вызвала. Увозили в больницу, а она с машины кричит: «Скажи ему – согласна! Пусть дождётся!» Через три дня вернулась. С Михаилом Степановичем под руку и с решением твёрдым: будут жить вместе, в его доме в райцентре, где больница и аптека рядом. – А дом твой, Соня? – Сын младший с семьёй перебирается, – улыбнулась. – Давно по родной земле тосковал. Задышит изба детским смехом. Через месяц сыграли свадьбу. Вся деревня гуляла. Даже баба Настя утирала слезу: «Ишь ты, старая, а счастье своё нашла». Прошло пять лет. Софья Петровна с Михаилом Степановичем живут душа в душу. Давление стабилизировалось, говорит – от счастья лекарства не нужны. Бывает вспоминаю и думаю: сколько нас таких – держимся за свои страхи, как лист за голую ветку. А счастье в паспорт не заглядывает. Самое тяжёлое решение порой оборачивается такой радостью, что на всю жизнь согревает.

НЕБЛАГОДАРНЫЙ СЫН Жила у нас в Заречье Катерина. Муж утонул, когда сынишке Витеньке и пяти не исполнилось. Осталась она одна с руками натруженными да сердцем материнским. Витеньку жалела, от работы берегла. «Учись, сынок, чтобы человеком стать». Сама в старом пальто ходила, а ему и куртку, и ботинки справляла. Главной кормилицей была корова Майка. Глаза добрые, умная – ну чисто человек. Катерина с ней разговаривала, плакалась ей. Майка молоко давала сладкое, густое – тем и жили. Витенька вырос, уехал в город поступать. Поступил. Радости-то было! Но на втором году с бюджета сняли. Звонит матери: «Платить надо, а то отчислят. Не могу обратно в деревню, в грязь эту». Катерина ночь не спала. Утром сказала мне: «Майку продавать буду. На мясо. Больше негде взять». В тот день, когда за Майкой приехал грузовик, небо свинцом налилось. Майка уперлась, повернула голову к Катерине и застонала – не мычала, а стонала. Катерина стояла ни жива ни мертва. Смотрела, как корову загоняют в кузов, плакала молча. Деньги Витеньке отправила до копеечки. Через месяц сын приехал на выходные. Сытый, в модной куртке, белых кроссовках. Мать вокруг него вьется, а он ногу на ногу закинул про «перспективы» говорит. На мать не смотрит, стыдится её простоты. И главное – даже не спросил про Майку. Не заметил пустого двора, где больше не мычит корова, что его выкормила. Поел, переночевал, утром уехал. К зиме Катерина слегла – воспаление лёгких, сердце сдавать начало. Я каждый день ходила, уколы ставила. Она всё ждала. Каждый день вслушивалась в шум дороги: «Семёновна, глянь, не Витенька ли?» Я звонила ему: «Мать плоха, приезжай». А он: «У меня учеба, дела. Нет времени по деревням кататься». И гудки. Наступил январь. Прихожу утром – кровать пуста. Выбегаю, а следы ведут в хлев. Стоит Катерина у пустого стойла, щекой к перегородке прижалась. Рукой гладит дерево, словно живое. Бросилась к ней: «Ты что, замерзнешь!» А она поворачивается, на щеках слёзы ледышками. Говорит едва слышно: «Знаешь, Семёновна… Майка-то меня жалела больше, чем сын родной. Она, когда в машину шла, плакала. А он даже не вспомнил». И начала оседать. Еле дотащили до дома. Катерина ушла тихо, во сне, через три дня. Витя на похороны не успел. Приехал через неделю. Постоял посреди пустой комнаты, попытался заплакать – не вышло. Спрашивал только про документы на дом. Продал его быстро, за бесценок. Хлев снесли. Ничего не осталось. Только яблоня у калитки весной цветёт, а к осени роняет горькие яблоки, словно слёзы. Вот ведь как бывает. Живёшь, отдаёшь себя без остатка – а будущее приезжает в белых кроссовках, морщится от запаха родного дома и говорит, что нет времени. Сижу я вечерами, слушаю ходики, и думаю о Катерине. Мы, матери, сами часто виноваты – стелем соломку там, где ребёнку надо бы споткнуться, чтобы боль чужую научился понимать. А они вырастают – и по этой соломке прямо по сердцу проходят. И даже не оглянутся. Что страшнее – потерять всё или осознать, что животное оказалось человечнее родной крови? Как вы считаете, милые мои?

Хорошо быть женщиной, лет так 30-ти. И влюбиться в мальчика, лет так 20-ти. И мужчина в 40-ок, тоже не дедок, Жизнь прекрасна в 30-ть, диапазон широк. Хорошо быть женщиной, лет так 40-ка. Хочешь, выпьешь водочки, хочешь коньяка. И тридцатилетнего есть чем удивить, Мужика брутального можно охмурить. Хорошо быть женщиной, лет так в 50-т Климаксы все пройдены, страсти всё кипят. И сорокалетний, увидав, дрожит. И дедок столетний с «Виагрою» бежит. Хорошо быть женщиной, лет так в 60-т Скоро уж на пенсию, если не продлят. И всего наелась я, кажется, сполна, Хочется спокойствия и пошли все «На». Хорошо быть женщиной в 70-т, так лет. Вроде бы не старая, но зубов уж нет. Внучке скоро 30-ть, заиграл гормон. С грустью вспоминаю свой «диапазон». Хорошо быть женщиной в 80-т лет, Хоть дрожу немножечко, выключая свет. Вспоминаю прошлое, как тогда любила, Целовала ласково, а кого?.. Забыла… Хорошо быть женщиной в 90-то лет. Ничего не хочется, сил уж дамских нет. И смеюсь тихонечко.… Да, уж почудила! Жизнью я довольная! Я всю жизнь любила! И живём любовью мы, счастьем и мечтами, Наша жизнь наполнена страстью и грехами. А любовью, женщина жить должна всегда! Хорошо ль быть женщиной?.. Я отвечу - ДА! Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много увлекательных историй!

НЕ ОТДАМ НИКОМУ Стоит перед глазами лицо Тамары: прибежала ко мне в конце октября, растрёпанная, сапоги в грязи. Села на кушетку, закрылась руками. — Всё, Семёновна, рухнула жизнь. Двадцать два года с Витей душа в душу, а теперь врозь. Я вздохнула. Знаю их со свадьбы — крепкая пара. Избу сами срубили, хозяйство образцовое. Одно горе: детей Бог не дал. Сперва надеялись, потом смирились. Всю нерастраченную ласку Тамара на телят да на грядки пустила. И вот сидят они за ужином, Витя и говорит: «Тихий у нас дом. Давай мальца из интерната возьмём». Для Тамары это как гром: «Чужая кровь, гены неведомые! Что люди скажут? Не смогу чужого полюбить». Виктор замкнулся, в доме поселилось тяжёлое молчание. В ноябре принесла почтальонша письмо: умерла троюродная сестра Виктора, остался сын Димка, двенадцать лет. Кругом сирота. Виктор говорит: «Родная кровь пропадает. Не по-людски пацана в интернат сдавать». Тамара согласилась нехотя — думала, поглядят и успокоятся. Съездили, привезли парня. Стоит на пороге — сжался, ощетинился, смотрит исподлобья. Зашёл в избу, пахнущую пирогами, рюкзак к ноге прижал, молчит. Щей не ест, спасибо буркнет — и в комнату. Тамара ко мне: «Не могу, чужой домовой. Витя к нему, а он зыркает. Я рубашку перешила — на пол сбросил. Нет ниточки». Я ей тогда: «Дерево после пересадки болеет, а парень не дерево — у него мамки не стало. Терпение нужно». Ушла задумчивая. Зима выдалась ранняя. Виктор во дворе плотничал, Димка сначала отсиживался, а потом вышел на крыльцо — смотрит. На другой день Виктор молча положил рядом с верстаком старые рукавицы — малого размера. А через пару дней соседки видели: дрова вместе пилят, двуручной пилой. Тамара хитрить стала: перестала лезть с расспросами. Поставит кружку горячего молока с мёдом — и спиной к печи. Слушает, как пьёт, и сердце оттаивает. Заметила — кашляет по ночам, положила носки тёплые. Утром надел и буркнул: «Спасибо». Тамара потом признавалась: от этого робкого «спасибо» камень с души свалился. Перед Рождеством заговорил Виктор про бумаги — опеку оформлять. «После праздников в интернат ехать, документы сдавать». А Димка в сенях услышал только «в интернат» да «сдавать» — и решил, что отдают его назад. Кинулась Тамара звать ужинать — нет парня! Куртки нет, шапки нет, следы метель заметает. Подняли соседей. Мороз жжёт, ветер с ног сбивает, а Тамара бежит впереди всех по сугробам, платок сполз, кричит: «Димочка! Сыночек! Отзовись!» Нашёл Виктор — забился волчонок в старую баню, в угол, дрожит, синий весь. Принесли в избу. Тамара на колени рухнула, руки его ледяные своими щеками греет, плачет: «Куда ж ты в стужу, глупый?» А Димка зубами стучит, смотрит исподлобья, слёзы градом: «Сами... обратно сдать хотите... Я слышал... Не отдавай меня им... Я дрова поколю, воду буду носить... Только не в детдом...» Тамара как ахнет. Обхватила его, прижала, лицо в макушку спрятала: «Никому не отдам, сыночек. Бумаги — чтоб ты насовсем наш стал. Никому, слышишь? Мой ты…» Виктор у косяка стоял, отвернулся к окну — плечи вздрагивают. Я потихоньку вышла в сени: нечего чужим глазам делать, когда семья рождается. По весне Димка с Виктором весь огород перекопал. Идёт по улице, увидит Тамару у калитки — кричит на всю деревню: «Мам, а мы с папой забор починили!» А она расцветает. Искали люди счастье далеко, а оно само на порог пришло.

– Значит, три года назад ты ушёл в «новую, свободную жизнь», а теперь пришёл и говоришь «я вернулся»? Думаешь, тебя здесь ждут? Иногда я ловила себя на мысли, что жизнь меняется совершенно без предупреждения. Годами ты ходишь по одному маршруту: дом, работа, гастроном на углу, мытье посуды по вечерам. Кажется, что этот заведенный порядок останется навсегда. Звонок в дверь раздался ровно в восемь вечера, когда я раскладывала по коробкам кухонную посуду. На пороге стоял Андрей. Промокший под дождем, с потертым кожаным портфелем в руках и с пренебрежительной улыбкой, с которой он три года назад уходил «в новую, свободную жизнь». – Не ждала? – спросил он и посмотрел на коробки, стоявшие у стены. – Это ещё что за бардак? Ты куда-то собралась? – Я продаю квартиру, Андрей. Мы разошлись три года назад, если ты забыл. Деньги поделим пополам, как и договаривались через юристов. Пожалуйста, сними обувь или выйди на лестничную площадку. Андрей ухмыльнулся, повесил куртку на вешалку и прошел в гостиную, будто всё это время жил здесь, а сейчас выходил за хлебом. – Ничего мы продавать не будем. Я вернулся. Наигрался в самостоятельность, хватит. В конце концов, здесь есть и моя доля, имею полное право жить в собственной квартире. Я словно вернулась на три года назад. Тот же хозяйский тон, то же полное игнорирование моих слов. Но внутри ничего не екнуло и не сжалось. Прошлые обиды давно прошли. Передо мной стоит человек, с которым меня больше ничего не связывает. – Ты, кажется, не совсем понимаешь ситуацию, – я прошла за ним в комнату и встала у окна. – Ты ушел к молоденькой сотруднице из отдела кадров, забрал машину и заявил, что я обуза. За три года ты ни разу не поинтересовался, как я тут одна справляюсь. А теперь пришел и говоришь: «Я вернулся»? – Зой, ну ты же взрослый человек, – он вальяжно уселся на диван и закинул ногу на ногу. – С Катей всё было ошибкой. Обычный азарт, который быстро прошел. Семья – это совсем другое. Нам надо восстановить отношения. Подумай сама: кому ты нужна в свои тридцать восемь? Работа в бухгалтерии, серая жизнь. А со мной у тебя снова появится перспектива. – Перспектива? – я не удержалась от смеха. Продолжение

ПОСЛЕ ТОЙ ДОРОГИ Живёт у нас Ольга Ивановна. Женщина видная, строгая. Взгляд — что мороз крещенский, а память такая, что помнит, кто когда оступился. Побаивались её в деревне. А дочь её, Леночка — тихая, робкая. И угораздило её полюбить Николая, шофёра с фермы. Парень неплохой, работящий, но сирота, ни кола ни двора. Ольга Ивановна зятя с первого дня невзлюбила: как же, дочь-отличница — и за простого шофёра? Пилить его, милые мои, ой как пилила. То сапоги грязные, то у гаража задержался. Коля молчал, делал что велят. Леночка только плакала украдкой. И вот осенью прихватило у Ольги Ивановны сердце. Направление в районную больницу. Автолавки нет, рейсовый ПАЗик только к вечеру. Леночка растолкала мужа, сунула термос, пирожки и велела везти. Утро хмурое, небо низкое. Коля завёл свой рабочий ГАЗик. Ольга Ивановна села в кабину, губы поджала. Поехали. Она с первых километров начала: и дочь исхудала, и крыльцо покосилось, и курит много. Коля баранку сжимал, молчал, глотал обиду. Ехали по мокрой дороге. На развилке она скомандовала сворачивать через заброшенную ферму — путь вдвое короче, но дорога там разбита. Свернули. Поля, голые посадки, ветер таскает жухлую траву. И вдруг мотор чихнул, захлебнулся и заглох. Тишина, только дождь по крыше барабанит. Ольга Ивановна: «Технику угробил, ирод!» А Коля молча надел куртку, вышел под ветер, открыл капот. Время к полудню, но серость такая, будто сумерки. Машина остыла, ветер ледяной. Ольга Ивановна достала сотовый — связи нет. И тут в её сердце впервые стукнул настоящий страх: до деревни не дойти — сердце прихватывает, до трассы километры по грязи. Кабина выстудилась, руки озябли. Она смотрела через мутное стекло на Николая. Он на пронизывающем ветру, без шапки, волосы мокрые, руки в мазуте, дрожат от холода, пальцы сбиты о железо. Но не бросал: снова и снова что-то крутил, продувал, дергал. И тут, милые мои, словно пелена с её глаз спала. Она вдруг увидела не никчёмного мужика, а человека, который не ругается в ответ, а просто делает своё дело. И вспомнила своего покойного мужа Петра: он точно так же чинил заглохший трактор в снежной степи, молча, упрямо, лишь бы довезти её до тепла. Прошёл час, может, больше. И вдруг — чих-пых! Двигатель закашлял, затрясся и загудел. Коля захлопнул капот, тяжело опустился на сиденье. Вытер чёрные дрожащие руки тряпкой. Не глядя на тёщу, включил передачу и хрипло сказал: — Поехали, мам. Не «Ольга Ивановна» — просто «мам». И от этого слова у неё защипало глаза. Она отвернулась к окну, чтобы не видеть слезу на морщинистой щеке. Оставшуюся дорогу ехали молча. Но тишина была уже не тяжёлой, а тёплой. У больницы дождь перешёл в мокрый снег, ступеньки обледенели. Коля выскочил, подал ей руку, бережно придержал под локоть. Она остановилась, задержала его большую грязную ладонь в своей, посмотрела в глаза: — А руки-то у тебя, Коля… золотые. Впервые она увидела не грозу сельсовета, а уставшую мать, которая приняла зятя. Вечером Ольга Ивановна заглянула ко мне. Рассказывала, комкая платок. А глаза у неё светились так, как я лет тридцать не видела. С тех пор её словно подменили. Характер не изменишь, но Колю теперь ждёт горячий ужин, и за зятя она горой. Смотрю и радуюсь. Вот и думай потом: что важнее — чистые сапоги или мозолистые руки, которые в беде не бросят? А вы как считаете? Если вам по душе мои истории — подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться простым вещам. Спасибо, что вы со мной. ❤

Алина всегда верила, что любовь — это когда навсегда. Когда даже в самых простых моментах — утреннем кофе, случайном взгляде, тихом смехе — есть что-то большое и настоящее. Она строила свою жизнь вокруг этого чувства, как вокруг огня, который должен согревать, а не обжигать. В тот вечер всё казалось обычным. Они сидели в их любимом месте — у окна, где за стеклом медленно стекал дождь. Алина говорила что-то о планах на лето, о поездке, о том, как ей хочется увидеть море вместе. Она говорила, не замечая, как он молчит. — Алина… — его голос прозвучал тихо, но слишком тяжело. Она остановилась. В этом «Алина» уже не было привычной теплоты. — Нам нужно поговорить. Эти слова всегда звучат одинаково. И всегда — как приговор. Он не смотрел ей в глаза, будто боялся увидеть в них отражение собственного решения. — Я устал… — начал он. — Я больше не чувствую того, что было раньше. Каждое слово падало в неё, как холодные капли дождя, проникая всё глубже. Алина пыталась что-то сказать, но внутри будто всё замерло. Только сердце билось слишком громко. — Но… мы же… — она запнулась. — Мы можем всё исправить. Он покачал головой. Медленно. Окончательно. — Я уже решил. И вот тогда всё рухнуло. Не резко, не с грохотом — а тихо, почти незаметно. Как будто внутри неё просто погас свет. Алина смотрела на него и пыталась запомнить — каждую черту, каждую тень на лице, каждую деталь. Потому что понимала: это конец. И никакие слова уже не смогут вернуть то, что ушло. Она не плакала сразу. Слезы пришли позже — когда она вышла на улицу, под тот самый дождь, который вдруг стал слишком холодным. Когда поняла, что идти теперь некуда — не физически, а внутри. Но в этом холоде, в этой боли было что-то ещё. Что-то живое. Она шла вперёд, чувствуя, как каждая капля смывает с неё прошлое. Как боль медленно превращается в силу. Потому что любовь — это не только когда тебя выбирают. Это ещё и когда ты находишь в себе мужество жить дальше, даже если тебя оставили.

Она не спала всю ночь Она не спала всю ночь. Ей надо было успеть. Сшить чудо. Из простыни. Белой простыни. И мишуры. И бус стеклянных. Ей хотелось подарить дочке чудо. Мечту. Союз развалился и был год жизни на карточках. Хлеб по карточкам, сахар по карточкам. Всё по карточкам. Дети растут и не только колготки в дыры. Платья. Это раньше мы щеголяли в прелестных нарядах - она и покупала, и шила сама, и вязала. А теперь надо было семечки жарить и продавать, чтобы на еду было. Какие там ткань, пряжа, платья. А дочка размечталась на новогодний праздник в платье принцессы. Такое, чтоб в пол и волнами! Как у Золушки! Волшебное. Не как это, школьное, коричневое, залатанное под чёрным фартуком. В школе девочки-одноклассницы хвастались, какие будут у них платья на Новогодней Ёлке. А у дочки мамина юбка-плессировка и свитер. И мечта. О платье. Но ведь сейчас не выйдет. Потому отказалась дочь идти на праздник. Кому хочется, чтобы над ним смеялись? Хочется чтобы красавицей назвали. И вот она уложила дочерей и мужа и принялась шить. Из простыни и мишуры. А утром дочь расплакалась. Перед платьем. В пол. Волнами. В звёздах. Как из сказки. А она улыбалась. Со слезинкой по щеке. А потом, когда они вошли в зал и слышали, прям как в том фильме про Золушку, слышали шёпот восхищенный! Нет, дочку никто не назвал принцессой. И Золушкой. К ней подлетели девчата и - "Ты Королева, да?" Королева.. Дочка сияла. И кружилась в хороводе. И пела. И танцевала. Нет, мама не видела этого. Тихонько уснула в углу. Счастливая.

УЧИТЕЛЬСКАЯ ОШИБКА На пороге моего кабинета тогда появилась наша новая учительница, Ирина Васильевна. Худенькая, глаза огромные, испуганные. Дали ей третий класс. Детки шумные, шебутные. А среди них — Колька из Сосновки. Мальчонка этот был как заноза. Мать утонула, когда ему и шести не было. Отец сломался, стал пить. Мальчишка бегал в безразмерной куртке, смотрел волчонком. И была у него беда — чуть что, сразу плевался. Прямо в лицо норовит. Как дикий котенок, который на каждую руку шипит. Ирочка с ним лаской пробовала. Оставит после уроков: «Коленька, ну что ж ты делаешь?» А он отвернется — и тьфу ей на туфли. И старшеклассники ловили, и бабы ругали. Ничего не помогало. Чем больше давили, тем злее он становился. А потом случился тот день. У Оленьки, одноклассницы, день рождения был. Девочка светлая, добрая. Мать кулек конфет купила — редкость по тем временам. Оля каждому раздает, подошла к Кольке, протягивает: «Угощайся». А он конфету смахнул и плюнул прямо в ее раскрасневшееся от радости личико. Тут у Ирины что-то внутри оборвалось. Не стала она кричать. Подошла, взяла за плечи жестко, развернула к классу. И сказала ледяным голосом: «Ты любишь плеваться? А теперь посмотри, каково это. Встаньте те, в кого хоть раз плюнул он, и сделайте то же самое». Дети испугались. «Я сказала, встать!» — голос сорвался на крик. И они пошли. Почти все. Со слезами, со страхом, кто в лицо, кто в куртку. Весь класс выражал ему презрение на его же языке. Коля стоял как вкопанный. Глаза его наполнились таким ужасом, что Ирине захотелось провалиться сквозь землю. Когда последний отошел, он поднял рукав, вытер лицо, развернулся и молча вышел. Ирина прибежала ко мне вечером. Рыдала: «Я чудовище, я в нем веру в людей растоптала». Я обняла ее: «Ты ему зеркало поднесла, страшное и горькое. Да, неправильно поступила. Но иди к нему. Сейчас же. Говори как человек с человеком». Она пошла через всю деревню. Нашла его в сенцах их покосившейся избы. Колька сидел в углу между ведрами, обхватив колени, трясся. Ирина опустилась рядом и заплакала: «Прости меня, Коленька. Мне очень стыдно». Он молчал. А потом нащупал ее руку своей ледяной ладошкой: «И вы меня простите... Я больше не буду. Честное слово». На следующий день Коля пришел умытый, в зашитой курточке. Подошел к Оленьке, положил яблоко и сел на место. Класс тот случай никогда больше не вспоминал. Словно не было того урока. Но детки стали за Кольку горой. И он сам оттаял. Понял, каково быть униженным. Понял, что такое прощение. Шли годы. Ирочка выросла в директора школы. А Колька... Николай Петрович — вымахал под два метра, ферму поднял, людям работу дает. Отцу помог бросить пить. Заходил ко мне в медпункт, мед привозил: «Пейте чай, Семёновна». Смотрю я на его широкую спину и думаю: а ведь не случись того страшного урока, может, и пропал бы мальчишка? Иногда, чтобы спасти человека, приходится пройти через тьму, от которой самому жутко. Но если в конце этой дороги он становится настоящим Человеком — может, оно того стоило? Вот и думай потом, где граница между жестокостью и спасением. А вы как считаете, дорогие мои? Если вам по душе мои истории — подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться простым вещам. Спасибо, что вы со мной❤

Мы разводились с женой, стали делить нажитое. И тут незадача. -Забирай этого! - сказала жена. -Вы с ним — два сапога пара! Так в нашем доме появился красавец какаду с кошачьим именем Маркиз, который был тут же переименован моей мамой в Кешу. Этот попугай достался мне от первой жены при разделе совместно нажитого имущества, хоть таковым и не являлся, поскольку жил в её доме задолго до меня. Всем Кеша был хорош, и только один недостаток не давал нам покоя: Кеша не говорил. Все наши усилия выдавить из попугая хоть слово терпели фиаско. Кеша молчал, как партизан на допросе. И только дед не одобрял этих наших попыток. — Отвали от попугая! — ворчал он. — Вам что, поговорить больше не с кем? Наверное, на этой почве они с дедом и сошлись. Деда попугай устраивал, как внимательный и молчаливый собеседник, а попугай любил, наклонив голову, слушать деда, когда тот что-то мастерил или садился вечером за стопочку. В конце концов мы решили показать Кешу соседке, которая держала двух болтливых волнистых попугайчиков и слыла специалистом по обучению пернатых русскому языку. Стоит ли говорить, что Кеша произвёл на соседку неизгладимое впечатление. Она была от него в полнейшем восторге! Долго ходила вокруг него кругами, всплёскивала руками, что-то приговаривая, а потом решила зачем-то погладить. Она протянула руку и коснулась пальцем головы мирно дремавшего попугая. Потревоженный Кеша открыл один глаз, недовольно покосился на незнакомую даму и вдруг ясно и чётко произнёс: — Отвали от попугая! Соседка потеряла сознание, а Кешу с этого момента прорвало. Получилось, как в том анекдоте про немого мальчика, который однажды за обедом вдруг сказал: «Суп пересолёный!», — а на вопрос: «Что ж ты молчал десять лет?!» — ответил: «До этого всё было нормально!» Вот так и Кеша. Молчал-молчал и вдруг заговорил. Беда заключалась в том, что заговорил он голосом, интонациями, а самое главное, словарным запасом деда. Дед, весьма крепкий ещё старик, был на войне шофёром, вернулся без одной ноги и всю жизнь проработал плотником. За словом в карман никогда не лез и словарный запас имел весьма характерный для человека такого склада ума и образа жизни. Почему попугай выбрал именно деда объектом для подражания, остаётся загадкой, однако факт остаётся фактом — матерился Кеша именно как плотник, виртуозно и заливисто. Соседку это шокировало, однако не вывело окончательно из себя. Она решила взять над Кешей шефство. Обучить его хорошим манерам и правильному русскому языку. По собственной инициативе она чуть ли не каждый день приходила и проводила с ним занятия по какой-то специально освоенной импортной методике. Деда это изрядно злило, однако он старался держать себя в руках. Только после ухода соседки что-то недовольно бубнил себе под нос. Впрочем, несложно догадаться, что именно. В конце концов, видя что все её усилия не дают никакого хоть мало-мальского результата, соседка, на радость деда, свои занятия бросила. А где-нибудь пару месяцев спустя, когда мы всей семьёй вечером пили чай, она заглянула на огонёк, справиться о Кешином здоровье. Кеша, сидевший с нами на кухне, увидев соседку, встрепенулся и вдруг произнёс: — Берегите попугая! Кеша — птичка дорогая! Это была фраза, которой соседка безуспешно пыталась научить Кешу в течение несколько месяцев. И даже то, что попугай сказал эту фразу интонациями деда, не могло омрачить радости педагога. Кажется, у неё даже слеза выступила от умиления. А попугай покосился на вспыхнувшую от своего успеха соседку и добавил тем же голосом деда: — Лучше бы кота говорить научила, дура шизанутая… Автор: Геннадий Пименов

Старый наш кот Тимофей как-то раз серьезно отравился. Настолько, что кричал от боли и тяжело дышал. Вся семья собралась вокруг пушистого бедолаги — я делал массаж живота, родители вливали ему в глотку растворённый «Мезим». Через 10 минут приехал вызванный ветеринар — сын друга отца. «К сожалению, не выживет. Могу усыпить...», — заявил врач". Мы отказались, врач уехал. Я продолжал слегка гладить кота по животу и вдруг кот прекратил тяжело дышать, поднял голову и внимательно посмотрел на нас, собравшихся вокруг него. Мы решили, что всё — кот уходит за радугу. Но тут он вдруг пнул меня по руке, встал на ноги и пошатываясь пошёл к своей миске. Выпил стакан молока и так же пошатываясь устроился в свой тёплый угол, откуда не вылезал почти сутки. Мы лишь иногда тревожили его, опасаясь, что всё уже кончено. На второй день после приступа кот внезапно и полностью пришёл в себя и стал требовать, чтобы его выпустили на улицу. Несмотря на некоторые опасения за здоровье кота, мы все же решили, что прогулка ему не помешает. Кот вышел за дверь и пропал на долгих три дня. За эти три дня все в доме окончательно попрощались с котом, решив, что живым мы его уже не увидим. Через три дня пришла женщина с соседней улицы. В руках у неё была корзина, где сидел с ошалелыми глазами, дико орущий и страшно воняющий Тимофей... Вся семья бросилась к ней. «Что случилось? Как он? Где вы его нашли?!» — вопросы сыпались на соседку со всех сторон «Что его искать?! Пришёл к моей Мусе три дня назад, затащил ее на крышу сарая и устроил трёхдневные концерт с оргиями!» Отец покачал головой. «Понятно. Вернувшись с того света, он решил, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на что-то ещё кроме женщин» После этого Тимофей прожил ещё десять лет!

Как-то раз у моей бабушки закружилась голова, и приехавший на «Скорой помощи» врач решил не рисковать и забрал старушку в больницу. Там ей подробно объяснили, что в таком возрасте бодро скакать по театрам с престарелыми приятельницами уже просто неприлично. Смерть не за горами и встретить ее надлежит как полагается — в своей постели, а не на партии в покер у подруги. Помирать бабушка решила вдумчиво и со вкусом. В первую очередь она накупила целую кучу лекарств и обставила ими свою прикроватную тумбочку. В воздухе тут же поселилась устойчивый запах корвалола. Во-вторых, она напрягла всех нас, чтобы мы, жертвуя своим временем и нервами, помогали ей в торжественном процессе умирания. Она капризничала, требовала новых лекарств, вызова то врача, то нотариуса. Мама сбилась с ног, пытаясь удовлетворить все ее капризы и хоть как-то убедить, что умирать еще все-таки рано. В ответ бабуля закатывала глаза и просила накапать ей еще немного корвалола. Но однажды в бабушкиной комнате появилась ее старинная приятельница Нелли. Слава богу, я была в то время у нее дома и имела счастье видеть это все своими глазами. — Говорят, ты наконец-то решила помереть, — спросила она густым басом, — похвально. Надо же кому-то из нас сделать первый шаг на тот свет, чтобы все там разведать. Только ответь мне прямо — неужели ты собираешься лежать в гробу в таком ужасном виде? Бабушка буркнула в ответ, что ей все равно в каком виде она будет лежать в ящике. — Тебе, может, и все равно, — ответила Нелли, — а мне на этот ужас придется смотреть! Более того, мне придется это целовать! Что скажут люди?! Они подумают, что пришли на приличные похороны, а их таки подло обманули. Я просто не смогу посмотреть им в глаза! — Причем здесь люди? — воскликнула бабуля. — Потому что, они придут, думая, что хоронят Нелину подругу, а Неля с кем попало не общается. Но когда они увидят тебя, они подумают, что им подсунули какой-то другой труп и обидятся! Кстати, зачем тебе так много лекарств? Ты что, травишь себя этой гадостью? — Я пытаюсь облегчить себе страдания, — пыталась сопротивляться бабушка. — Ты пытаешься окончательно испортить себе печень — а от больной печени ужасно неприятный цвет лица. Ты что, хочешь, чтобы увидев тебя в гробу, люди в ужасе убежали прочь? Бабушка подумала и согласилась, что в гробу лучше лежать с хорошим цветом лица. Подруга ее поддержала и предложила пойти на улицу нагулять здоровый румянец, который будет очень эффектно смотреться на смертном ложе. Открыв рот, я смотрела, как моя, только что помиравшая бабуля, сползает с постели и бредет в душ, от которого отказывалась последних недели три. А Неля, брезгливо поджав губы, приказывает мне сгрести всю постель с кровати, чтобы отправить ее в стирку… А им самим с бабулей приготовить две чашки крепкого кофе, в которые накапать чего-нибудь коньячно-бодрящего, грамм, эдак, пятьдесят. Поскольку коньяк хорошо влияет на тонус и на нервы. А в пресловутом гробу, как вы уже поняли, лежать лучше со здоровыми нервами и крепким сердцем… Лучшая подруга настолько озаботилась бабушкиными грядущими похоронами, что пару недель усердно ее готовила к ним. За это время они посетили парикмахерскую, массажиста и салон красоты. Ходили по магазинам и распродажам, накупили кучу всяких милых вещей, несомненно пригодящихся на том свете — таких, как шляпка с вуалькой, перчатки, косметика. Так что за собственные похороны бабушка уже не переживает, поскольку знает, что все пройдет на высшем уровне. А чтобы скоротать время, она вновь возобновила свои походы по подругам, партии в покер и веселые пикники. Говорит, что если смерти так уж сильно надо, то пусть сама ее поищет… Правда, безносая пока не торопится ее искать — видимо, у бабули еще недостаточно хороший для этого цвет лица. © Ирина Подгурская

Одинокой женщине старшая сестра предложила съехаться. У сестры внучка замуж вышла, а жить негде: «Мы же с тобой родные, выросли вместе. В твою квартиру заедет моя Танечка с мужем, а ты переезжай к нам. У нас комната свободная, все дети выросли, тихо у нас». Очень заманчиво, потому что одной иногда бывает скучно – не с кем поговорить. А тут родная сестра с мужем – родные люди. Плюсов очень много. Например, по очереди готовить. И вообще приятно сидеть за семейным обеденным столом – со своими. И зимние долгие вечера коротать у телевизора вместе. Сестра на пенсии. Утром проснутся, позавтракают и гулять. И разговаривать, разговаривать, разговаривать. В детстве и юности очень дружили, никуда друг без друга. Есть что-то символическое: в детстве вместе и под старость тоже вместе. Подумала женщина и решила: «Обязательно перееду, а свою квартиру молодым отдам». И было сладко от ощущения, что доброе дело сделает. Всё обсудили: мебель пусть остается, надо только одежду взять – ничего больше не надо: ни посуды, ни штор, ни телевизора. Муж у сестры хороший мужик, тихий, не скандалит, без вредных привычек. Много знает, рассказывает интересно – заслушаешься. Так что есть, кому развлекать. И представила женщина картину: сидят с сестрой на кухне перед новым годом и лепят пельмени, а мужик заглядывает и спрашивает: «Можно штук двадцать сварить? Есть хочется». А они с сестрой шутят: «Ничего, не помрешь с голода, всю ночь есть будешь». Чем не семейная картина? Накануне переезда решили еще раз все обсудить, включая документы. Дарить так дарить, пусть все по закону. Если квартира в собственности у молодых, то им спокойнее будет. Пришла женщина к сестре во второй половине дня. Хозяева готовились обедать. Сели втроем, сестра зевала, у нее плохое настроение. За чаем рассказала: «Бессонница была. Представляешь, только заснула, было час с небольшим. А этого идиота (кивнула на мужа) на кухню понесло. Пить, видите ли, захотел. Воду налил, на стол поставил, рукой двинул и разбил кружку. Двери открыты, я так испугалась. И всё – ночь бессонная». Невинная история, с кем не бывает? Но младшая сестра задумалась: «Я у себя хоть десять раз ночью встать могу, потому что хозяйка. А здесь еще подумаешь, подняться или до утра терпеть». И действительность показала свое истинное лицо: сестра привыкла жить по-своему, и ее не переделать. Порядок привычный, все привычно. Все предметы на своих местах. И тут появится другой человек, пусть даже родной – роднее некуда, и тогда запросто случится все, что угодно. Можно через неделю несколько раз поссориться, а уйти некуда, квартира - тю-тю. Испугалась женщина, после чая сказала: «Знаешь, Зоя, я дома останусь. Мне свое пространство нужно. А Танюшка молодая, справится». У старшей сестры глаза стали большими: «Ты с ума не сошла? Обещала зачем? Я же Танюшке сказала, они с мужем настроились, обрадовались». Женщина ответила: «Подумаешь – настроились они. Ничего, не беда. Никуда не поеду». Вернулась домой, видит – часы остановились, надо батарейку сменить. Поставила табуретку, сняла часы, погладила: «Хорошие мои, стучите-стучите». Из холодильника достала малосольные огурчики. Картошку отварила. Свои огурчики, своя картошечка, своя тарелка. После еды немного полежала, спать в десять вечера легла. Ночью встать можешь, потому что свой угол. Хорошо у себя, хорошо дома. Сестры долгое время не общались: обиделась старшая сестра. В детстве иное было. И это иное ушло вместе с детством. Сейчас другое. Покой нужен, уверенность нужна, что ты ни от кого не зависишь. Автор: Георгий Жаркой