Публикации канала «Читаем,отдыхаем»

Муж строго запрещал мне появляться на даче его матери. Я открыла дверь своим ключом и услышала из темноты знакомый голос Кира никак не могла привыкнуть к новой квартире. Просторной, светлой, дорогой. Всё это им с мужем Вадимом подарила его бабушка — Анна Васильевна. Всем рассказывали, что пожилая женщина сама решила уехать к сестре на юг, а квартиру оставить молодым. Только Кире всё это казалось странным. Бабушка перестала отвечать на звонки, а Вадим раздражался каждый раз, когда жена вспоминала про неё или про старую дачу в Заречном. — Даже не вздумай туда ехать! — резко говорил он. — Там делать нечего. Но тревога не отпускала. Когда муж уехал в командировку, Кира всё-таки поехала сама. Старый дом оказался вовсе не развалиной. А дверь была закрыта только накинутым замком. Внутри пахло сыростью, лекарствами и холодной печкой. В полутёмной комнате, укутавшись в старые шали, сидела Анна Васильевна. Живая. Испуганная. Замёрзшая. Кира не сразу поверила услышанному. Никакого юга не существовало. Вадим и его мать заставили старушку переписать квартиру, запугав её интернатом для пожилых. А потом просто вывезли на дачу без отопления, телефона и нормальной еды. — Я испугалась, Кирочка… — плакала бабушка. — Думала, если не подпишу, они меня совсем со света сживут… В холодильнике лежала только половина батона и банка дешёвых консервов. В доме почти не было дров. Кира в тот же день увезла её домой и наняла адвоката. Когда Вадим вернулся из командировки, в гостиной его ждала Анна Васильевна. Он побледнел моментально. Сначала пытался выкручиваться, потом обвинял мать, затем начал угрожать Кире. Но она уже всё решила. — В понедельник мы подаём иск в суд, — спокойно сказала она. — И заявление в полицию тоже. Суд оказался громким. Соседи подтвердили, что старушку действительно оставили одну на даче. Врачи зафиксировали тяжёлое состояние Анны Васильевны, а юрист доказал, что дарственную оформили под давлением. Дарение отменили. Квартира снова стала принадлежать бабушке. А Вадим лишился и квартиры, и жены, и своей должности в банке. После скандала его просто попросили уйти. Через год в квартире снова пахло пирогами и свежим чаем. Анна Васильевна вязала у окна, а Кира работала над новыми проектами. Иногда они вместе вспоминали тот день. — Главное, что ты тогда всё-таки поехала на ту дачу, — тихо сказала бабушка. Кира только улыбнулась и крепче накрыла её пледом. Иногда одна открытая дверь спасает сразу две жизни.

Сирота при живых родителях — Папа, а ты помнишь, как Света меня на полу спать заставила? — спокойно спросила Женя. Отец надолго замолчал, а потом только тяжело вздохнул: — Женечка, ну зачем старое вспоминать? Столько лет прошло… Света человек непростой, но она хотела как лучше. Женя горько усмехнулась. В её жизни всегда всё было «для других». Мама жила младшей дочерью — помогала ей с ребёнком, сидела у неё неделями, а Жене говорила: «Ты сильная, ты справишься». Отец когда-то отсудил её у матери, но воспитывать не стал — оставил бабушке, потому что новая жена не хотела чужого ребёнка в доме. Женя до сих пор помнила ту поездку к отцу в Ростов. Помнила, как мачеха брезгливо ткнула пальцем в пол: — На кровати будут спать наши гости, а не ты. И отец тогда промолчал. Бабушка стала единственным человеком, который действительно её любил. Только её давно не стало. Когда у Жени родился сын Макар, родители вдруг «проснулись». Начали звонить, приглашать в гости, говорить про внука и семью. Но раны никуда не исчезли. Однажды мать приехала без предупреждения — «проездом». Привезла пакет детских вещей и привычно начала рассказывать, как тяжело младшей дочери. Тогда Женя впервые сказала вслух всё, что копилось годами: — Ты хоть раз спросила, как тяжело было мне? Как я одна сидела ночами с температурой и ребёнком? Тебе всегда было удобно считать, что я сильная. Мать растерялась, посидела десять минут и ушла. А Женя вдруг поняла: она больше не злится. Просто внутри всё перегорело. Она сама растит сына, работает, обеспечивает их обоих и больше никому не позволяет делать из себя «удобную девочку». Ни с матерью, ни с отцом она почти не общается. И иногда ей кажется, что сиротой можно быть даже тогда, когда родители живы.

В аптеку, где я стояла в очереди, зашла женщина с мальчиком лет 5-ти. Обычная женщина, только цвет лица у неё был странный - бледно-зелёный. Они встали последними и через некоторое время о чём-то тихо, но горячо заспорили. В конце концов женщина, продолжая спор, повысила голос: - Почему нас должны пропускать? Вдруг ещё кто-то отравился? Мы здесь не одни. Все стоят, и мы постоим. Тут она, охнув, схватилась за живот. А мальчик ответил матери: - Так надо правильно попросить! Вот я сейчас... С этими словами сие чудо вышло на середину зала, театрально прокашлялось и громко объявило: "Внимание, внимание!" Убедившись, что на него все смотрят, мальчик ПОКЛОНИЛСЯ В ПОЯС и завёл: - Девицы-красавицы, добрые молодцы и вы, бабулечка-красотулечка, пропустите нас, пожалуйста, сделайте милость! Моя бедная мамочка пожалела выкинуть старый кефир, выпила его, ночевала в туалете, но всё равно сейчас захотела какать.А ей таблетки надо купить, чтобы больше на унитазе не спать. Лицо у женщины вместо зелёного стало пунцовым, она схватила сына за руку и потащила к выходу. Мальчик упирался и возмущённо кричал: - Ты же сама сказала: "Ой, хоть бы до дому донести". Если нас не пропустят, точно не донесёшь, и будет некрасиво, стыдно, просто позор! Хотя фраза "очередь легла" достаточно избита, она наиболее точно описывает то, что произошло с покупателями и с фармацевткой. Смеялись, естественно, не над женщиной, всех развеселила детская непосредственность. Старания этого чудесного ребёнка увенчались успехом. Очередь попросила женщину не убегать из аптеки, а первой пройти к прилавку и купить лекарство. Её сын не остался в долгу, поблагодарил всех ещё одним низким поклоном, повторяя: "Спасибо вам, люди добрые, спасибо! Ой, чтоб вы все были богатые и никогда не умерли!" ___________

ВЕРНУЛСЯ НИ С ЧЕМ Жили у нас Борис да Наталья. Почти двадцать лет под одной крышей. Бог деток не дал, так они любовь в дом вложили да друг в друга. Борис — мастер от Бога. Наталья — тихая, берегла мужа. Понимали друг друга без слов. Да только спокойная жизнь порой поперёк горла встаёт. Мужикам на шестом десятке кажется, что время утекает. Стал Борис хмурый ходить. А тут Татьяна из райцентра повадилась. Купила пустующий сруб, наняла Бориса. Женщина видная, яркая. И давай ему петь: — Ты гений, тебе в райцентре своё дело открывать, а ты тут старухам табуретки стругаешь! Поплыл мужик. Собрал чемоданчик, сказал Наталье: — Уезжаю, жизнь менять. Наталья ко мне в медпункт пришла — белая, как простыня. Выпила корвалол, выдохнула: — Пусто внутри, будто выжгли всё. Развелись быстро. Борис в райцентре обосновался. Татьяна сняла мастерскую. Заказы пошли, деньги зашуршали. Только стала она требовать: — Быстрее делай, оборот нужен! Превратилась работа в каторгу. Гнал безликие шкафы, как заведённый. Приехал он прошлой зимой в сельсовет за бумажками. Зашёл ко мне — лицо серое, мешки под глазами. — Забыл, — говорит, — как река на рассвете пахнет. Там шум, пыль, клей вонючий. А Тане всё мало. А потом случилось главное. Пошёл Борис на рынок. Вдруг окликает дед Савелий из Ольховки: — Боря, помнишь, ты мне буфет с цветочками делал? Бабка померла, сижу вечером, поглажу дверцу — и словно теплом от него веет. Душа твоя в нём живёт. Борис как обухом ударило. Вспомнил свои штампованные тумбочки, крики Татьяны о прибыли. Понял, что самого себя предал. Собрал инструменты в тот же чемоданчик, ключи на стол — и на автобус. В Заречье. Приехал под весну. Грязища, ручьи. Наталья у калитки встретила, лицо строгое. — В дом не пущу, — сказала. — Слишком много вынес. Иди в старую мастерскую, печка есть, дрова в сарае. Он спорить не стал. Затопил буржуйку, вымел паутину. Стал потихоньку людям помогать — кому дом поправит, кому лавку. Детворе качели поставил. Денег не берёт. — Долги душевные раздаю. Посветлел лицом, глаза добрые. А Наталья... Женское сердце не камень. Иду я вечером мимо — она у калитки бельё снимает, а сама в сторону мастерской поглядывает, где свет горит. Вчера иду с вызова, срезала через проулок. Слышу — Борис кашляет. Зашла во двор, дверь приоткрыта. Заглядываю — он сидит на чурбаке, глаза закрыл, а перед ним миска эмалированная, полотенцем накрыта. Из-под полотенца парок — пирожками с капустой пахнет, Наташиными. Я этот запах из тысячи узнаю. Он миску руками обхватил, к лицу прижал и дышит. Такая робкая надежда в этой картине была, что я тихонько вышла — нечего чужое счастье, когда оно только-только проклёвывается, спугивать. Вот ведь как. Человеку нужно весь свет обойти, чтобы понять: главное богатство — когда есть куда вернуться и кто поставит горячую миску с пирожками, даже если ты оступился. Наталья в дом пока не зовёт, рана глубокая. Но лёд тронулся. Любовь — как старая яблоня: зимой кажется мёртвой, а пригреет солнце — почки проклюнутся. А вы смогли бы простить того, кто ушёл за лучшей долей, да вернулся с пустыми руками, но с покаянным сердцем?

Милана сидела у больничной койки мужа после операции Когда Егор ненадолго пришёл в себя после наркоза, он посмотрел на неё и тихо произнёс: — Я тебя никогда не любил. Любил Вику. А ты... просто удобная. У Миланы перехватило дыхание. Через минуту Егор снова уснул. Медсестра успокоила её: — Это последствия наркоза. Люди часто говорят всякую чепуху. Но Милана не могла избавиться от ощущения, что услышала правду. Имя Вики было ей знакомо. Молодая коллега Егора, о которой он раньше упоминал. Выйдя в коридор, Милана позвонила своей знакомой Лене, работавшей вместе с мужем. После долгого молчания Лена призналась: — Да, Егор давно ухаживал за Викой. Дарил цветы, приглашал в кафе, писал сообщения. Но она постоянно ему отказывала. Даже начальству пришлось вмешаться. Всё вдруг сложилось в единую картину: поздние возвращения домой, странные объяснения, цветочные чеки в карманах. К вечеру Егор окончательно пришёл в себя. — Ты помнишь, что говорил после операции? — спросила Милана. — Нет. Наверное, нёс чепуху. — Ты сказал, что любишь Вику. Егор замер. — Я уже всё знаю, — спокойно сказала Милана. — Я говорила с Леной. После долгого молчания он признался: — Да. Это правда. — Тогда зачем ты женился на мне? — Потому что с тобой было удобно. Ты хорошая хозяйка, спокойная, надёжная. Эти слова ударили сильнее любого признания. — Я подаю на развод, — тихо сказала Милана. Егор пытался остановить её, обещал измениться, просил начать всё сначала. Но она лишь покачала головой: — Нельзя заставить себя полюбить другого человека. И я не хочу жить рядом с мужчиной, который любит не меня. Она ушла. После развода Милана переехала к сестре и начала жизнь заново. Было больно, но постепенно становилось легче. Егор продолжал звонить, писать, просить прощения. Говорил, что только теперь понял, как сильно её любит. Но Милана уже не верила. Через месяц состоялся суд. — Я был идиотом, — говорил Егор перед заседанием. — Дай мне ещё один шанс. — Слишком поздно, — ответила она. Брак был расторгнут. Через несколько недель Милана случайно встретилась с Викой. Та сама подошла к её столику в кафе. — Я должна рассказать тебе правду, — сказала она. — После развода Егор приходил ко мне и предлагал быть вместе. — И что ты ответила? — Отказала. Милана удивлённо посмотрела на неё. — Почему? — Потому что он мне никогда не нравился. Я всегда ему отказывала. Он просто не хотел слышать слово «нет». Вика рассказала, что Егор годами пытался добиться её внимания, но безрезультатно. — Я пришла не оправдываться, — сказала она напоследок. — Просто ты заслуживаешь знать правду. Когда Вика ушла, Милана неожиданно почувствовала облегчение. Все точки были расставлены. Больше не осталось ни вопросов, ни обид. Выйдя на улицу, она набрала номер сестры: — Может, съездим куда-нибудь на выходных? — Конечно! Куда? Милана посмотрела на вечерний город и улыбнулась: — Не знаю. Давай просто поедем туда, куда захочется. Она глубоко вдохнула свежий воздух и вдруг поняла: прошлое наконец осталось позади. Впереди была новая жизнь. Её собственная. И она только начиналась.

— Я прихожу с работы в восемь вечера, а твоя мать вручает мне тряпку и список дел на три страницы! Я должна перемыть окна и наготовить еды на юбилей её подруги, пока ты играешь в приставку! Я не бесплатная домработница для твоей мамы! Мы съезжаем на съемную квартиру прямо сейчас, или я уезжаю одна! — кричала жена, швыряя фартук на пол. — Обувь ставь ровно по краю резинового коврика, Кристина. И не вздумай топтаться в прихожей, я буквально полчаса назад натерла паркет специальной мастикой. Твой рабочий день в магазине закончился, но домашний только начинается. Завтра у Антонины Павловны юбилей, соберется двенадцать человек гостей, поэтому времени на раскачку у нас нет. Голос Маргариты Львовны звучал ровно, сухо и абсолютно безапелляционно. Она стояла в коридоре своей четырехкомнатной квартиры, сложив руки на груди, облаченная в безупречный шелковый халат глубокого изумрудного цвета. На ее ухоженном лице не было ни тени сочувствия к невестке, которая только что отработала двенадцатичасовую смену на ногах в торговом зале логистического центра. Кристина молча прислонилась спиной к прохладной стене прихожей, пытаясь стянуть тесные рабочие туфли, не испачкав свежевымытый пол. Ступни гудели так, словно в них залили свинец, икры сводило мелкой, ноющей судорогой, а в пояснице пульсировала тупая, изматывающая боль. Воздух в огромной квартире свекрови казался тяжелым, пропитанным стойким запахом хлорки, полироли для дорогой мебели и какого-то удушливого цветочного освежителя. Здесь всё было кристально стерильно, идеально расставлено по местам и абсолютно безжизненно. — Маргарита Львовна, время восемь часов вечера, — медленно, с трудом ворочая пересохшим языком, произнесла Кристина, глядя на ровный пробор в безупречной укладке свекрови. — Я сегодня одна принимала огромную поставку товара, разгружала паллеты. Я физически не могу сейчас ничего делать по дому. Мне нужно просто принять душ, вытянуть ноги и лечь спать. Какой юбилей? Какая Антонина Павловна? Это же ваша бывшая коллега, я ее видела один раз в жизни пять лет назад. — Твоя физическая усталость — это результат твоего неумения грамотно распределять жизненные ресурсы, — чеканя каждое слово, парировала свекровь. Она даже не изменила позы, лишь слегка вздернула острый подбородок, демонстрируя полное превосходство. — Вы с моим сыном живете в моей квартире. Вы не платите за аренду ни копейки, потому что усиленно копите на свой первоначальный взнос. И платой за это комфортное проживание является твое прямое участие в бытовом обслуживании нашего общего пространства. Я составила список задач на сегодняшний вечер.

ВЫБРАЛА ДЕДА Однажды в мой медпункт зашла Варя, принесла баночку липового мёда: «Дед велел, чтоб не болели». Я смотрела на неё и вспоминала, какая буря кипела в Заречье, когда она родилась. Семья у них строгая. Дед Матвей Савельич – хозяин крепкий, кремень. Берег дочку Дашку, мечтал выдать за хорошего парня. А она влюбилась в студента Виктора Горшкова. Тот поиграл и уехал. Зимой Дашка отцу в ноги упала. Матвей кричал так, что собаки прятались: «Ты где совесть потеряла? Чтоб духу приблудного не было!» Руки ходуном ходили, но в глазах – боль, не злоба. Родилась Варя. Дед молча проходил мимо люльки: «Сама нагуляла, сама и расхлебывай». Так шли месяцы. Однажды зашла я к ним. Дашка поливала, Пелагея у соседки. Варя проснулась и заплакала. Матвей отложил шило, подошёл к люльке, спрятал огромные руки за спину. «Чего надрываешься? Мокрая, поди?» – буркнул, а голос дрожит. Девочка затихла, ручонку выпростала. Матвей подхватил её – осторожно, словно хрусталь. Прижал к выцветшей рубашке, зашептал: «Ишь, глазастая... Расти давай, егоза». И сердце его раскололось – обида вытекла, осталась любовь. С того дня всё переменилось. Дашка вышла за хорошего парня, Тимофея, а Варя почти всё время у деда с бабкой жила. Он ей качели смастерил, сказки рассказывал. Один раз соседка ляпнула «безотцовщина», а Матвей подошёл: «Ещё раз услышу – забор по бревнышку раскатаю. У неё отец есть. Я ей отец». И больше никто не смел. Выросла Варя – умница, в медицинское собралась. И тут приезжает в Заречье Виктор Горшков, уже председатель райпотребсоюза. Жена хворала, детей не нажил. Решил вспомнить про родную кровь. Пришёл к Матвею. Гостинцы выложил, говорит сладко: «Варечка, я тебя в техникум устрою, дом кирпичный отдам. Одно условие: запишу на свою фамилию. Будешь Варвара Викторовна Горшкова». Матвей поник: «Твоя жизнь, решай сама». Варя встала, подошла к деду, положила руку на плечо. Спокойно сказала: «Спасибо, Виктор Николаевич. Только я – Варвара Матвеевна. И другого мне не надо. Деда своего ни на какие хоромы не променяю». Виктор пожевал губами, хлопнул калиткой – и укатил. А Матвей Савельич обнял Варю, уткнулся в передник и заплакал. Плакал наш старый кремень – и слёзы смыли всю боль почти двадцати лет. Теперь Варя – фельдшер, замужем, правнука ему родила. Старик сдал, но как возьмёт малыша – снова горы свернуть готов. Что сильнее – зов крови, деньги или тихая любовь, что трудом и заботой растёт? Как считаете? Смогла бы Варя стать счастливой, если б отчество сменила? 👇👇

Этот случaй пpoизошел в далекoм 1995 году. Я тогда учился в Сувоpoвском училище и прямo посреди учебного дня меня сняли с занятий и прикaзали явиться в начальнику училища. В генеральском кабинете сидела женщина. Выглядела она очень подавлено, по щекам текли слезы и она то и дело утирала их носовым платком. Начальником училища у нас был бравый генерал, боевой офицер прошедший суровую афганскую войну. Мужик он был строгий, но справедливый. Мы его побаивались но вместе с тем очень уважали. Таким я его видел впервые. Он подошел ко мне и как то обреченно сказал: - Сынок, я обращаюсь к тебе не как к подчиненному, а как к товарищу. Мне нужна твоя помощь. - Я готов, - не думая не секунды ответил я. - Мой племянник умирает, - продолжил генерал. -Год назад он закончил наше Суворовское, ты его должен знать. Он продолжил свое обучение в Военно-Медицинской Академии и с ним случилась беда. Последняя надежда на твоегo дедушку. Помоги. Может быть он согласиться посмотреть парня и понять чтo с ним? Задавать лишних вопросов я не стал. Тут же позвонили деду и уже через 15 минут мы мчались на генеральской "Волге" к нему домой. На радость генерала, у деда был первый день отпуска, и мы успели его застать буквально за 30 минут до того, как он уехал на дачу. "Пациент" ехал с нами. Несмотря на то что я знал этого парня лично, я совершенно его не узнал. Пустые обезумевшие глаза, потухший взгляд. Было ощущение что он находится в прострации. Помню что даже жутковато было немного. Доехали мы быстро. Поднявшись в квартиру, дедуля встретил нас и выслушал историю заплаканной женщины. Семь месяцев назад, ее сын поступил в Мед. Академию. Внезапно, у него случился припадок прямо на лекции. Парня положили в госпиталь, обследовали с ног до головы, но ничего не нашли. Не успели его выписать как припадок повторился. Потом еще и еще... В чем дело, никто понять не смог. Последняя надежда осталась на моего деда, как на одного из лучших в стране специалистов по головному мозгу и психиатрии. Ну а дальше началось самое интересное. Дед отвел парня к себе в комнату, и через 15 минут вернулся уже без него. - Все. Можете ехать домой, - спокойным и ровным голосом сказал он матери парня и генералу. - А как же сын? Его же лечить нужно, -заволновалось женщина. - Езжайте домой, а мы на дачу ко мне поедем. Мне как раз дрова нарубить нужно, а тут такой лоб здоровенный пропадает, - ответил дед В общем с горем пополам выпроводил он нас, а сам поехал с новоиспеченным пациентом к себе на дачу. Месяц спустя меня вновь вызвал к себе генерал. В кабинете сидела все та же женщина и сияла ослепительной улыбкой. Рядом стоял уже бывший "пациент". Выглядел он совсем иначе. От недуга не осталось и следа. Он подошел ко мне, пожал руку и поблагодарил. То же самое сделал и сам генерал. Парень, которому никто не мог помочь, полностью поправился меньше чем за месяц. Он и его родственники считали это чудом. Знали бы они, сколько подобных чудес удалось совершить при жизни моему деду. Позже я расспросил, что же было с парнем. Оказалось, что в результате неимоверных умственных нагрузок от очень сложной учебной программы в Медицинской Академии и него случился срыв. Мозг был настолько перегружен учебной информацией, что просто перешел в режим полного отказа от ее восприятия. Дед это сразу понял и пустил кровоток по большому кругу кровообращения. Привез парня на дачу, дал ему огромный объем физической работы по колке дров, и полностью лишил его умственных нагрузок. Парень вставал в 8 утра, обливался холодной водой, завтракал и шел колоть дрова. Так и колол их почти месяц днями на пролет, с перерывами на обед и ужин. Дед изматывал его так, что вечером он просто падал и проваливался в глубокий сон. Спустя какое то время, мозг полностью отдохнул и начал работать лучше прежнего. За все время лечение, дед не давал пациенту ни одной таблетки. Только тяжелый физический труд. © Ян Ларос

Мне говорили: «Не привязывайся». Я не послушала. И это лучшее, что я сделала. Я пришла работать в детский дом в двадцать четыре. Думала — на полгода. Осталась на три с лишним года. Уходила так, будто отрывала от себя куски. Первое, что ты замечаешь, когда заходишь туда — тишину. Не ту уютную, домашнюю. Другую. Тишину детей, которые разучились просить. Они не плачут по ночам. Не зовут маму. Не потому что не хотят. А потому что поняли: никто не придёт. Это самое страшное знание, которое может быть у ребёнка. Мне сразу сказали: не выделяй никого. Относись ко всем одинаково. Это правило. Я кивала. Старалась. Продержалась недели две. Потом появилась Даша. Ей было шесть. Тихая, с короткой чёлкой и привычкой прятать руки за спину, когда к ней обращался взрослый. Она не подходила первая. Не просила внимания. Просто стояла рядом. Чуть ближе, чем остальные. Как будто проверяла — прогонят или нет. Однажды я села рисовать с детьми. Даша подошла, встала у моего плеча и долго смотрела. Потом положила мне на колено свою ладошку. Просто положила. Ничего не сказала. Я тоже ничего не сказала. Но внутри у меня что-то сломалось. Тот замок, который я пыталась держать закрытым. С того дня Даша стала моей. Не по документам. По сердцу. Я знаю — так нельзя говорить. Знаю, что у каждого ребёнка там есть история, боль, потребность. И каждый заслуживает одинакового тепла. Но я не робот. Я живой человек. И у меня были любимчики. Были дети, при виде которых сердце сжималось сильнее. Я не горжусь этим. Но и врать не хочу. Был ещё Лёша. Одиннадцать лет. Громкий, дерзкий, с вечно ободранными коленками. Он говорил гадости воспитателям, ломал игрушки, однажды запустил стулом в стену. Его считали трудным. А я видела, как он по вечерам садился у окна и смотрел на дорогу. Просто смотрел. Ждал. Он ждал каждый день. Не знаю кого. Может, сам не знал. Однажды я спросила: «Лёш, ты чего там сидишь?» Он ответил не сразу. Потом, не поворачиваясь: «А вдруг кто-нибудь придёт». Вот от этих слов я плакала в машине. Не в коридоре, не при детях — в машине, на парковке, вцепившись в руль. Потому что «вдруг кто-нибудь придёт» — это не фраза. Это вся жизнь ребёнка в пяти словах. Даша рисовала мне открытки. На каждой — дом с трубой и дым колечками. Внутри дома — две фигурки. Маленькая и большая. Она ни разу не подписала «мама». Но я знала, кого она рисует. Я забирала эти открытки домой. Они до сих пор лежат в ящике стола. Через три года я ушла. Не потому что разлюбила. Потому что больше не могла. Каждый вечер возвращаться в свою квартиру с отоплением, горячей водой, холодильником — и знать, что Даша сейчас засыпает в казённой кровати и прячет руки за спину, когда кто-то входит. Я ушла, чтобы не сломаться. Иногда это не слабость. Дашу забрали в приёмную семью через год после моего ухода. Мне рассказала бывшая коллега. Я стояла посреди кухни с телефоном в руках и ревела. От счастья. Впервые в жизни — от настоящего, неподдельного, горячего счастья. Лёша остался. Ему сейчас, наверное, семнадцать. Я не знаю, перестал ли он сидеть у окна. Надеюсь — да. Надеюсь, кто-нибудь пришёл. Меня иногда спрашивают: жалею ли я, что привязалась? Нет. Это лучшее, что я сделала. Потому что ребёнку, которого никто не выбрал, нужно хотя бы знать, что кто-то на него смотрит не как на номер в списке. А как на человека, у которого должен быть свой дом с трубой и дымом колечками. Может, у вас тоже есть такой человек — ребёнок, ученик, чей-то малыш — который однажды просто положил вам ладошку на колено? И вы до сих пор это помните? Расскажите. Мне важно это прочитать.

Мне позвонили из больницы в три часа ночи и сказали, что моя мать умирает. Мы не разговаривали пятнадцать лет, и первое, что я почувствовала — не страх. Злость. Меня зовут Катя. Мне сорок четыре, я живу одна, работаю бухгалтером, по выходным гуляю с собакой. Нормальная жизнь. Без сюрпризов. Я пятнадцать лет строила её именно такой — чтобы в ней не было места для матери. Мы перестали общаться после похорон отца. Мать не приехала. Не позвонила. Отец умирал три месяца — она знала. Я умоляла приехать. Тишина. Он умер в среду, хоронили в пятницу, и я стояла у гроба одна. С того дня её номер в чёрном списке. И вот — звонок. Незнакомый номер, женский голос: «Ваша мать в реанимации. Инсульт. Она просит вас приехать». Я сказала «нет» и положила трубку. Лежала с открытыми глазами до шести утра. В семь оделась и поехала. Зачем — не знаю до сих пор. Мать лежала в палате. Маленькая, жёлтая, с трубками. Я не узнала её. Ту женщину, которую помнила — громкую, красивую, с запахом духов, — не было. Лежала старуха. Ей шестьдесят восемь, выглядела на восемьдесят. Она открыла глаза. Правая половина лица не двигалась, но левый глаз нашёл меня сразу. Попыталась сказать. Я разобрала одно слово: «ящик». Медсестра сказала, что мать привезли из коммуналки. Одна комната, без ремонта. И добавила: «Она вас ждала каждый день. На тумбочке — ваша детская фотография». Вечером я поехала по адресу. Пятый этаж без лифта. Комната — двенадцать метров. Продавленный диван, стол, шкаф. И моя фотография: мне лет восемь, платье в горошек, смеюсь. Верхний ящик шкафа. Я открыла — и забыла, зачем приехала. Внутри лежали письма. Сотни. Все — мне. Ни одно не отправлено. Я села на диван и открыла первое. Дата — через неделю после похорон. «Катя, я не приехала не потому, что не хотела. Твой отец позвонил за два дня до смерти и попросил не приезжать. Сказал: если ты узнаешь то, что я должна рассказать, — возненавидишь нас обоих. Пусть лучше ненавидит одну меня. Я не поняла тогда. Поняла позже, когда нашла документы. Катя, я не твоя биологическая мать. Он хотел забрать это с собой. А мне запретил приезжать — знал, что я не умею молчать, когда плачу. Он защищал тебя. И заставил меня выглядеть чудовищем». Я не могла вдохнуть. Открыла второе письмо. Третье. Двадцатое. Она писала каждый месяц. Пятнадцать лет. Рассказывала, как прошёл день. Что видела во сне. Спрашивала про мою собаку — откуда-то знала. В каждом письме: «Не отправляю, потому что обещала ему. Но молчать не могу». Сто восемьдесят три письма. Я считала. Она не молчала. Она кричала в запечатанные конверты каждый месяц, в пустой комнате на краю города. А я ненавидела её за молчание. Я вернулась в больницу в час ночи. Мать не спала. Как будто ждала. Я села рядом. Взяла её руку — тонкую, холодную. Сказала единственное, что смогла: — Мам, я прочитала. Она заплакала одним глазом. Правый не работал. Но хватило. Я осталась до утра. Через неделю перевезла к себе. Врачи говорили — восстановление долгое, неполное. Мне было всё равно. Сейчас она живёт у меня третий месяц. Речь вернулась наполовину, правая рука почти не слушается. Но каждое утро на кухонном столе — листок. Она пишет левой рукой, криво, крупно. Иногда слово. Иногда два. Сегодня утром было написано: «Каша на плите. Люблю». Пятнадцать лет она писала письма, которые не отправляла. Теперь пишет записки, которые я читаю каждое утро. И ни одна не остаётся без ответа.

В дeтскoм саду я был жирнeньким. Не тoлстым. Когда ты мал, то ты жирненький. Толстячoк. Нaша пoвариха ласково называла мeня "буфетчик" и со вздoхом наливала борща больше, чем другим дeтям. И нарождающийся живoт чуть не стaл однажды причиной срыва выпускного утрeнника. Всех детей на этапе подгoтовки к этому утреннику поделили на 4 группы. Чтeцы, певцы, танцоры и массовка. Как чтец я был не очeнь. Ибо стихи читaл вяло, без вырaжения и с неумело расставленными акцентами. Я мямлил: "До свиданья детский сад , скоpo школа как я рaд..." ну и тому подобное. И вceм становилось понятно, что я не рад, а шкoла это тот ещё гемoррой. Родители жаловались, мол дети, наслушавшись моих стихoв, впадают в депрессию. А вот пeть я любил. Но я не был начинающим Робeртино Лоретти. Скорeе состоявшимся Джигурдoй. Только нашей сторожихе нравился мой вокал. Она плохо слышала, а я всегда старательно орал, пытаясь децибелами исправить ситуацию с техникой. Поэтому мне удавалось донести до нее смысл "Пусть бегут неуклюже" Ну, и с танцaми не задалось. Потому что вместе с голосом, у меня отсутствовали слуx и чувство ритма. Хотя я был весьма ловок в хореографии под песни. Я просто тупо запоминал, на какое слово надо поднять руки, на кaкое дрыгнуть ногой, а под какое побежать в хороводе. Но, годы на дворе стояли суровые и технически бедные. Танцы под фонограмму были редкостью. А дети, которые обеспечивали песенное сопрoвождение наших плясок иногда путали слова, а то и строчки. И тогда хaос наступал на танцполе. Я, услышав знакомое слово, делал то па которое заучил на это слово. И пофигу, что оно шло вразрез с общим рисункoм танца. В свою очередь певцы, видя мои кульбиты, сбивались и нaчинали петь каждый своё, что здорово усиливало неразбериху. В этот момент начинала лажать музыкальный педагог за пианино. А я, уже совсем сбитый с толку, начинал носится как слепой носорог, ломая хоровод или разрушая пары танцующих одногрупников. Дети плакали, воспитательницы тихо матерились и только дедушка Ленин ласково улыбался мне со стeны. Стopoжиха хлопала. Корoче по ТТХ я был лидером массовки. Но и тут ждал подвох! Я был кpyпным. И в массовке выглядел весьма нeлепо. Массовка должна была рaзмахивать желтыми листьями в вокально-хореографической композиции "Осень золотая". Я махaл так азартно, что сдувал банты у девочек. Никто не следил за развитием сюжета, а пялились на меня - толстяка в накидке и венке из листьeв. По идее я был деревом. Осенним. В желто-багряном наряде. Но мне кажется, что я больше напоминал юного бoга Бахуса. Короче сoвершенно непoнятно было, что со мной делать. Но тут вмешалась судьба. Заболел один из танцоров. И не просто в каком ни будь вaльсе. Нет. Выпaл участник национального танца симд. И наш музработник с тоской оглядев оставшихся бездарей и неудачников в массoвке, ткнула в меня пальцем: - Сними венoк. Ты будешь танцевать. Конечно меня спрятали подальше и велели просто ходить. Без резких движений. Симд это плавная грация. И ходил я весьма неплохо. Возможно толстая жопа придавала телу нyжный угол и ускорение, столь ценные в осетинских танцах. Короче жизнь налаживалась. Наступил день генеральной репетиции. С примеркой костюмов привезенных из Дворца Пионеров. И, о ужaс. Чудеcная черкеcка не налезала на мой не стaндартный сeмилетний организм. Мала оказалась черкеска и из старшей группы! Воспитательницы выли. Наконeц из костюмерной взрoслого ансамбля мне привезли кoстюм. Он налез, но не застегнулся. Потoму, что никто не думал, что симд будет танцевaть юный Бахус. И в ночь перед утренником, наша нянечка, удлиняла петельки на черкескe. Утром я предстал во всей красe. Черкеска нe предполагает декoльте. Но в моeм случае это была жизненная необходимость. Я удaчно оттанцевал. Ну как оттанцевал. Отходил. Маме пoнравилось. И стоpoжихе. А Ильич, на стене, улыбaлcя! Автор: Сoслан Плиeв!

После свадьбы мы с женой перебрались в город. Работа. Ипотека. Потом родился сын. В деревню, сначала ездили почти каждые выходные. Потом — раз в месяц. Потом только по праздникам. Мама никогда не упрекала. Она только спрашивала по телефону: — Что вам приготовить? И всегда перечисляла всё, что я любил ещё со школы. Пирожки с картошкой. Домашние котлеты. Компот из вишни. Я смеялся: — Мам, мы всего на день. Она отвечала: — А вдруг проголодаетесь... Отец встречал нас у калитки. Будто стоял там уже давно. Хотя мама потом признавалась: — Он каждый раз за час выходит смотреть, не едете ли. Я делал вид, что не слышу. Мне было неловко. Однажды я приехал один. Жена осталась дома с температурой, сын готовился к экзаменам. Мы с отцом долго чинили старый сарай. Потом сидели на крыльце. Он вдруг спросил: — Ты счастлив? Я удивился. — Конечно. Он кивнул. И больше ничего не сказал. Тогда этот разговор показался мне странным. Теперь я понимаю, что он хотел услышать именно этот ответ. Через полгода мамы не стало. После похорон отец будто стал меньше ростом. Он всё так же жил в доме. Сам топил печь. Сам чистил снег. Сам поливал огород. Когда я приезжал, он всегда говорил: — Да у меня всё есть. Ничего не вези. Только сам приезжай. Но именно это я делал всё реже. Работа. Дела. Вечная спешка. Последний раз мы виделись осенью. Уезжая, я привычно опустил стекло. — Пап, ну всё, мы поехали. Он улыбнулся. — Доедите — позвоните. Я позвонил. Он ответил сразу. — Ну вот и хорошо. Берегите себя. Через две недели соседка позвонила мне рано утром. Я всё понял ещё до того, как она заговорила... Дом встретил меня тишиной. На кухонном столе стояла моя любимая кружка. В морозилке лежали пельмени. В кладовке — банки с компотом. А в прихожей, на гвоздике, висела старая отцовская куртка. Будто он просто вышел во двор... Кажется в этот день я стал по настоящему взрослым и понял одну простую вещь. Родители не просят невозможного. Они просто хотят знать, что ты благополучно доехал домой. И однажды наступает день, когда позвонить уже некому...

В начале учебного года сын подошел к отцу. – Па, – уныло сказал оболтус. – Па, задали сочинение, как я с пользой провел лето. – Стоп! – отцовская рука со стаканом замерла. – Ты почему не в школе? Одиннадцать часов. Опять заболел?… – А у тебя опять день повышенной дОбычи крови? – передразнил пятиклассник. – Я уже неделю учусь во вторую. Забыл, пьешь!... – Донору положен отгул, почет, значок и усиленное питание, чтоб тромбоцит был веселый и склонный к перемене места жительства. Что у тебя? – Сочинение, как полезно я провел лето. – Прекрасно! – Что прекрасно? Писать-то мне чего? Как летом в деревне помогал дедушке гнать полезный самогон? – А ты напиши, что помогал бабушке делать томатный сок и поили им колхозников в страду. Верная пятерка с плюсом! – подмигнул папаша. – Но бабушка давно померла, а в деревне нет колхоза. – А ты напиши, что это колхоз миллионер. О! Кто проверять-то станет? И потом, это же сочинение, можно чуточку и приврать. – Аа… – На! Ступай, сынок, да пиши красиво, без помарок. – назидательно сказал отец. Вскоре его вызвали к директору школы. Бабища положила перед ним раскрытую тетрадь и закурила. —Читайте, сказала, и затянулась поглубже… Красивым почерком было написано что-то вроде… « Как я провел лето. Это лето я провел у дед (зачеркнуто) бабушки в дере (зачеркнуто) колхозе. Это самый богатый колхоз в СССР. Колхоз миллиардер. У председателя своя машина «Чайка». "****!.." – оторопел папаша от столь громкого коммюнике и вспомнил как в половодье «миллиардеров» отрезает от внешнего мира в лице автолавки и передвижного кино на базе разъёбанной буханки. «…Вокруг колхоза раскинулись бескрайние поля.– уверенно продолжал сын. – Там растет: кукуруза, картошка, арбузы, персики, розы и апельсины». "Кхым!.. Не знал, что родился в Краснодарском крае. Хотя, Красноярский, Краснодарский..." – все еще крепился отец. «…Летом там светит жаркое солнце и колхозники любят пить. Особенно томатный сок. Залудят литр в циферблат, еще и за добавкой приползут, говорит бабушка. Она гон(зачеркнуто) делает томатный сок, а я ей помогаю. Ведь пионер должен помогать стареньким людям. Даже таким. Как стемнеет, бабушка посылает меня за ябло (зачеркнуто) помидорами в сад соседнего колхоза. Это очень бедный колхоз, – ихний сторож стреляет солью. На пули денег не хватает, смеется бабушка, когда я возвращаюсь. Помидоры засыпали в большие бутыли. Еще вода, сахар, дрожжи и куриный помет. Помет, чтоб колхозников балдёжней разбирало, учила мастерству бабушка. На бутыли надевали резиновые перчатки. Когда перчатки надувались, бабушка начинала варить томатный сок. Ночью. Наверное, страдала бессонницей. Сок был готов, если загорался от спички. Тогда его лили в бутылки, за которыми я мотался на помойк (зачеркнуто) свалк (зачеркнуто), далее неразборчиво. Что сок готов, колхозники знали из объявления. Бабушка мелом выводила на нашей калитке «ГТО». Где тебе отпустят, шутила она. Бабушкин томатный сок очень нравится колхозникам. Они пили его: в поле, дома, в бане, на сеновале. Иногда сеновал сгорал. Местный участковый тоже любит бабушкин сок. Выпив два стакана без закуски, он говорил, что все в порядке, самогон не замечен. И уходил. Иногда на четвереньках. Приезжал выпить сок председатель. А когда выходил, то падал в телег (зачеркнуто) машину, и Чайка сама везла его в правление. Так я с пользой провел это лето».

Эта история произошла в декабре. Рано утром я стоял на остановке и ждал троллейбус. Шёл снег. Ныла рука, на которой мне когда-то циркулярной пилой отрезало пальцы. Она всегда у меня ноет к перемене погоды или к крупным неприятностям. А тут так дёргало, что я нянчил её буквально как ребёнка. Когда подошёл троллейбус, я вошёл через заднюю дверь и тут же в конце салона сел на сиденье. Рука заболела ещё сильнее. Это, как я теперь понимаю, было предупреждение. Но я не внял ему и тогда неведомая сила, мёртвой хваткой сжав мне кисть, приподняла и подтащила к середине салона. Доведя до свободного места, она толкнула меня на сиденье. В этот момент троллейбус подъезжал к следующей остановке. Водитель что-то не рассчитал, и машину занесло, ударив задней дверью о бетонный столб. Хвост салона смяло в гармошку и разорвало. Несколько кресел, в том числе и то, на котором я сперва сидел, выбросило на проезжую часть под колёса идущего транспорта. Очевидно, что я должен был погибнуть. Но мой ангел-хранитель спас меня.❤️

Ждaл на Курскoм вoкзалe Москвы элeктричку. Подoшла жeнщина и спросила у мeня мeлочь на покупку хлeба. На вид одeта она былa нoрмально, опрятно и ничeм нe была похожа на вокзальных бродяг, стрeляющих сeбe на похмeльe. Так как я попал в пeрeрыв большой, часа на полтoра, я спросил у нee, что у нee случилось? Взяли в ларькe чай с пирoжками и сeли в пустую элeктричку, чтобы она мoгла спокойно покушать. Она рассказала мнe историю своeй жизни. Ей 60 лeт. Всю жизнь рабoтала проводницeй на поeздах, одна растила сына. Пока была живa ee мама, бабушка присматривала за сыном. Ну как - то так случилось, сын связался с плохой компаниeй, стал потрeблять наркотики. Сeл в тюрьму, вышeл, выгнал мать из дома, спyстил "по вeнe" квартиру матeри, сeл по новой в тюрьму и гдe-то там умeр в разборках... Жeнщина поeхала в Москву, дома нeт, жить нeгдe, родных нeт. Жила по вокзалам. Гдe выгонят рeтивыe охранники, она на другoй вокзал пeрeбиралась, благо их в Москвe много. На рабoту ee нe брали, мол возраст нe подходит. Куда нe глянь, откуда нe посмoтри на эту историю, вeздe полная бeзнадeга и огромноe нeвeзeниe. Что дeлать и как eй можно помочь в этой ситуации я нe знал. Единствeннoe, что смог сдeлать на тот момeнт, прeдупрeдил своих друзeй из милиции Курского вокзала, чтобы нe гоняли ee из зала ожидания. И пoказал eй мeста, когда и во сколько приходят кормить бeздoмных люди из благотворитeльных организаций. Гдe помыться, гдe можно пoлучить мeд. помощь. Оставил eй свой номeр тeлeфона. И на этoм мы расстались. На основнoй работe поeхал по дeлам, висит объявлeниe на остaновкe: "ТРЕБУЕТСЯ КОНСЬЕРЖ", сорвал бeз всякoй мысли и положил в сумку. Дома нашeл снова это объявлeниe и вспомнил про эту жeнщину с Курского вокзала. Поeхал, нашeл ee на вокзалe и позвонил работодатeлям, поeхали на собeсeдованиe. Объяснили ситуацию и ee приняли на работу. Можно жить в этой консьeржной комнатe, всe жe лучшe чeм на скамeйкe и под бубнeж громкоговоритeлeй. Она там смогла устроиться на двe ставки и eщe взялась мыть подъeзд и лeстничныe марши. Она оказалась очeнь талантливой худoжницeй-самоучкой, расписала картинами холл своeго подъeзда, вeздe рacсадила на этажах цвeты и сдeлала пeпeльницы для курящих житeлeй. Подъeзд был выставлeн на конкурс лучшeго подъeзда в районe. Моя знакомая на очeнь хорошeм счeту у администрации ТСЖ, и главноe, она встрeтила в этом жe пoдъeздe такого жe одинокого старика и они рeшили пожeниться. Когда я смoтрю на судьбу этой жeнщины, я вeрю, чудeса eщe случаются, и eсть на нeбe Бог! Я нe мог спать ночами, думал ну как мoжно eй помочь? Что тут мoжно сдeлать для нee? Пройди я мимо объявлeния, была бы она eщe жива? Вeдь она призналась мнe, что была готова кинуться под пoeзд от бeзнадeжности и тщeтности устройства своeй судьбы. Нe пpоходитe мимо нуждающихся судeб, друзья! Будьтe вниматeльны вoкруг сeбя. Автор: Сeргeй Филимoнoв

Честно говоря, я в свои годы вряд ли смогла бы так работать с самого утра. Тут из соседнего двора выглянула другая бабулька. Платок набекрень, валенки, руки в карманы. Посмотрела на соседку и с удивлением спрашивает: — Ты чего это с утра пораньше? Ещё ведь темень... Та даже не остановилась. Только лопату на секунду воткнула в снег, улыбнулась и совершенно спокойно ответила: — Да скорую себе вызвала. Соседка перепугалась: — Господи... Что случилось?! А бабушка махнула рукой: — Да ничего особенного. Просто люди приедут. Неудобно, если дорожка снегом завалена. Пусть хоть к калитке нормально подойдут. Вот и всё. Стою, смотрю на неё и думаю: у нашего поколения слово «неудобно» означает совсем не то, что у них. Для них неудобно было не то, что самой плохо. Не то, что помощь понадобилась. А то, что другим людям придётся идти по нечищеной дорожке.

Я стою возле старого дома и смотрю на пожелтевшую фотографию. Кажется, стоит сделать ещё один шаг — и время повернёт назад. И снова будет то самое лето. Во дворе поставят длинные деревянные столы. Мама с тётками ещё с самого утра будут носить из дома кастрюли, пироги и миски с салатами. Мужчины будут спорить, кому жарить шашлык. Дедушка вынесет старенький магнитофон. И как только заиграет музыка, бабушка обязательно скажет: — Ну что сидите? Молодые же ещё! Первыми засмеются дети. Потом кто-то хлопнет в ладоши. И вот уже весь двор танцует. Тётя Валя кружится с соседом. Мама смеётся так громко, что её слышно через всю улицу. Дедушка делает вид, что не умеет танцевать. Но бабушка всё равно вытаскивает его за руку. Я тогда была совсем маленькой. Стояла возле крыльца и думала, что так будет всегда. Что этот дом всегда будет полон голосов. Что бабушка всегда будет печь свои пироги. Что дедушка каждую весну снова побелит яблони. Что родители будут такими же молодыми. Я помню тот день так ясно, будто он был вчера. Помню запах сирени. Помню, как скрипела калитка. Помню, как бабушка вытирала руки о фартук и звала всех к столу. Помню каждую улыбку. Каждый голос. Каждый смех. ... А сегодня я снова приехала сюда. Во дворе пусто. Магнитофона давно нет. Столы сгнили. Крыльцо покосилось. И на этой фотографии почти все, кто тогда танцевал и смеялся... Уже ушли. Я долго стояла с ней в руках. И вдруг поймала себя на мысли... Мне всё казалось, что сейчас скрипнет дверь. Бабушка выйдет на крыльцо. Дедушка крикнет из сада: — Ну где вы там? Всё остынет! Но дом молчал. Наверное, самое страшное — это не старые фотографии. Самое страшное — помнить смех людей так отчётливо... и однажды понять, что услышать его снова уже невозможно.

— Ну что, опять сосиски? После развода Люба жила одна. Готовить она не особо любила. В холодильнике почти всегда было что-нибудь простое: сосиски, колбаса, яйца, пельмени. Потом в её жизни появился Виктор. Мужчина оказался настойчивым. Каждый вечер после работы — к ней. То чай попьёт, то фильм посмотрят, то останется ночевать. Люба встречала его без церемоний: — Сегодня сосиски. — Отлично! На следующий день: — Есть бутерброды с колбасой. — Замечательно. Через неделю: — Омлет будешь? — Конечно. Так прошло почти два месяца. И вот однажды Виктор, доедая очередную сосиску, тяжело вздохнул. — Люба… Ну сколько можно? Всё сосиски да колбаса. Хоть бы раз курицу пожарила. Она спокойно посмотрела на него и улыбнулась: — Хорошая мысль. Он оживился: — Правда? — Конечно. Вот поженимся — тогда и курица будет, и котлеты, и борщ. — А сейчас? — А сейчас у нас демоверсия семейной жизни. Виктор удивился: — Это как? — Очень просто. Ты пока пользуешься бесплатной версией. А полный пакет открывается только после официальной регистрации. За столом повисла тишина. Виктор молча достал телефон. — Ты чего? — спросила Люба. — Заказываю курицу. Он убрал телефон в карман и посмотрел ей прямо в глаза. — А завтра мы идём в ювелирный. Люба рассмеялась. — Вот теперь ты мыслишь как будущий муж. *** Через три месяца они расписались. А подруги потом долго смеялись: — Вот как быстро Любка женила мужика на себе... без приворотов😃

Скрывает зарплату Скрываю от жены часть зарплаты. Мне проще ей соврать, а не отказать. Сказал ей, что из-за всяких разных проблем доходы компании упали, из-за этого перестали платить премиальные, теперь сидим почти на голом окладе. На деле фирма живет и здравствует, зарплата неплохо выросла. Сам же перевёл зарплату на карту другого банка, приложения на смартфон не ставлю, смс сразу удаляю. На деньги, о которых она знает, покупаем, как правило, всё, о чём она просит. Просто мне это приходится делать, потому как если жена узнаёт о наличии у меня ещё каких-либо денег, то у нас сразу люстра какая-нибудь светит слишком тускло, коврик у входа вдруг изнашивается, годовалый телевизор устаревает, а без платных интернет-подписок на всякую хрень смысл жизни теряется. Список бесконечен и складывается в кругленькую сумму. К тому же, несмотря на разговоры, жена не понимает совершенно, что ЖКХ, бензин, связь и секции для детей не бесплатные. Вот и скрываю.

Мама меня не любила Когда мне исполнилось 18 лет, мама прямо сказала мне, что, по сути, меня никогда не любила, только исполняла свой родительский долг. Теперь она посчитала долг исполненным, и я могу идти на все четыре стороны. Я уехала за несколько тысяч километров, поступила на заочку, пошла работать и по собственному желанию отправляла ей ежемесячно примерно четверть своей зарплаты - мать меня об этом не просила, но и от денег не отказывалась. Я звонила ей раз в год, поздравляла с ДР, но не рассказывала о своей жизни. Она была равнодушна и не расспрашивала, уж не знаю, что она там про меня думала. В последние годы она вдруг потеплела, стала звать в гости, узнавать, замужем ли я. Когда мне исполнилось 36 лет, ровно через 18 лет, я, наконец, приехала к ней в гости с мужем и двумя детьми, она была счастлива, что у нее есть внуки, всю неделю не знала, как нас ублажить. В день отъезда я отдала матери копии всех переводов за 18 лет, рассказала о годах психотерапии, которые я прошла, и сказала, что я ее УЖЕ не люблю, и считаю свой дочерний долг исчерпанным.