Ох, милые мои, вот и август к закату клонится. Воздух-то какой стал — густой, прозрачный, будто настоенный на сухих травах да спелых яблоках. По утрам уже холодок за пятки хватает, туманы над низиной стоят белые, как молоко, а днем солнышко еще греет, но уже без злобы, ласково так, по-прощальному.
Я сегодня с утра в огороде возилась, лук перебирала. Выкопала его еще на прошлой неделе, теперь вот на солнышке просушиваю, чтобы чешуя золотом взялась, чтобы зиму пролежал и не испортился. Работа эта тихая, вдумчивая. Сидишь, луковку в руках вертишь, лишнюю землю обираешь, а мысли сами собой в ряд строятся.
Тут соседка моя, Нюра, через забор заглянула. Вид у неё неприкаянный — платок на лоб сбился, в руках ведро пустое. Присела она на перевернутый ящик, вздохнула так, что, кажется, вся деревня услышала.
— Ох, Алевтина Петровна, — говорит, — тоска на меня напала. Лето-то пролетело, и не заметили. Опять холода, опять темень, опять зима долгая. Кажется мне, что всё самое светлое уже позади осталось, а впереди только серость да заботы.
Смотрю я на неё, голубушку, и вижу — не в погоде дело. Это в душе у неё август наступил, когда кажется, что плоды собраны, а радости от них нет.
— Погоди, Нюра, — отвечаю я ей, — не гневи Бога. Август — он ведь не про конец, он про итоги. Это время, когда природа нам всё своё богатство отдает, чтобы мы его в сердце сохранили. Ты посмотри на этот лук — он всё лето солнце в себя впитывал, дожди пил, силу земли брал. И теперь он эту силу в себе запер, чтобы нас в морозы кормить да лечить.
Бабушка моя говаривала: «Лето — для радости, а август — для мудрости». Мы сейчас не просто урожай собираем, мы запасаемся теплом на всю долгую зиму. И не только в погреба его складывать надо, но и в душу.
Повела я её в сад, к старой яблоне. Набрала в подол яблок — тяжелых, пахучих. Дала Нюре одно, самое румяное.
— Знаешь, — шепчу ей, — есть одна старая тайна. Когда последний спас проходит, нужно успеть «запечатать» в себе летний свет. Чтобы, когда в декабре вьюга за окном завоет, ты могла глаза закрыть и это тепло почувствовать.
И научила я её шёпотке заветной, что в конце августа читают, когда последний урожай с грядки снимают:
«Лето красное провожаю, свет его в себе запираю. Уходи, жара, оставайся, доброта. Пусть холод в дом не заходит, пусть тоска дорогу не находит. Сердце моё теплом полнится, лето в нём вовек не закончится. Аминь.»
Нюра яблоко кусает, сок по подбородку течет, а глаза у неё потихоньку оттаивают. Посмотрела она на небо — а оно синее-синее, высокое, как купол церковный.
— И правда, Аля, — говорит, — чего это я расхныкалась? Вон сколько дел еще — и варенье варить, и грибы сушить. Зима-то она для того и дана, чтобы мы лето ценить научились.
Посидели мы с ней еще немного, про детей поговорили, про то, как в этом году помидоры удались. Ушла она уже с улыбкой, шаг легкий стал, ведро в руках позвякивает.
Милые мои, родные, и вы не бойтесь осени. Август — это не прощание, это обещание встречи. Всё, что вы за это лето доброго сделали, кому улыбнулись, кому помогли — оно никуда не денется. Оно в вас прорастет тихой силой, которая поможет любую стужу пережить.
Не копите в себе грусть по уходящим дням. Копите свет. Собирайте его по крупицам — в запахе сушеного укропа, в цвете вечернего неба, в добром слове соседа.
Пусть ваш внутренний погреб будет полон любви и покоя. Тогда никакая зима вам не будет страшна.
Храни вас Господь 🕯️
